Восточная мудрость

Восточная мудрость (пер. Павел Степанович Попов,Константин Дмитриевич Бальмонт,Константин Иванович Чайкин,Марк Германович Ватагин,Даниил Петрович Конисси) 1175K Лао Цзы Саади Ширази Омар Хайям Конфуций

Саади Ширази, Лао-цзы, Конфуций, Омар Хайям
Восточная мудрость

© ООО «Издательство АСТ», 2017

* * *

Саади Ширази
Перевод К. Чайкина

Притча

Вот притча, что нам рассказали без лжи
Ревнители веры и правды мужи:
Мудрец раз на барса воссел и на нем,
Змею взявши в руки, поехал верхом.
Тут некто воскликнул: «Друг божий, скажи,
Сего как достиг ты? И путь укажи!
Как хищник тебе подчинился во всем?
Ужель овладел ты волшебным кольцом?»
Ответил: «Не диво, что эти в плену!
Могу приказать и орлу, и слону.
И если завидна подобная власть,
Пред богом ты должен смиренно упасть.
Ему подчинившись во всем до конца,
Обрящешь охрану и помощь творца».
Господь своего боголюбца-слугу
Ужели предаст на потеху врагу?
Вот истины путь впереди пред тобой,
Найдешь все, что хочешь, пойдя той тропой.
К советам Са’ди коль внимателен ты,
Найдешь исполненье желанной мечты!
Прощаяся с жизнью, почти бездыхан,
Так сыну Хормизду сказал Нуширван
«Ты слабым и бедным защитником будь,
О счастье своем и покое забудь!
Кто в царстве твоем успокоен, храним,
Коль ты озабочен покоем своим?»

Рассказ

В тот час как навеки глаза закрывал,
Хосров к Шируйэ перед смертью воззвал:
«Какой бы ты замысел ни возымел,
Подумай о подданных прежде всех дел.
Ты будь правосуден, дела свои взвесь,
Не то опустеют и нива, и весь.
Народ убежит от тирана-царя,
Повсюду лишь злое о нем говоря.
В основу всех дел если зло ты кладешь,
Свой корень подрежешь, плода не сберешь.
Не столь разрушительны войны, ей-ей,
Как матери слезы, лишенной детей,
И светоч, возженный обидою вдов,
Немало, ты знаешь, пожег городов.
Но ежели правдой царит падишах,
Всегда он пребудет удачлив в делах.
Когда же почиет он в бозе, народ
Молитвы свои на погост принесет.
Конец одинаков и добрым, и злым,
Все ж лучше добром коль помянут одним.
Кто богобоязнен, того назначай
На должность – он ладно устроит весь край.
Кто подать сбирает, обиды творя, –
Людей угнетатель и недруг царя.
Главенство, от коего руки взнесло
В мольбе населенье – ужасное зло.
Кто доброе сеет – добро его плод,
Кто злое посеет – злодейство пожнет.
Легко угнетателей, царь, не карай,
Исторгнуты плевелы будут пускай.
Пусть сих кровопийц не жалеет твой суд,
С их жирного тела пусть кожу сдерут.
Пусть вовремя волка постигнет конец,
Чтоб он не терзал беззащитных овец.

Притча

Однажды, со всех угрожая сторон,
Купца обступили разбойники… Он
Вскричал: «Если дерзок разбойник и тать,
То шахское воинство – бабам подстать!»
Ах, если властитель купечеству враг,
Народ свой и войско лишает он благ.
Придет ли разумный торговец туда,
Откуда грозит для торговли беда?
Властитель, чтоб доброе имя снискать,
Обязан купцов и послов охранять.
Властитель, получше послов принимай –
Тебя по вселенной прославят пускай.
Беда угрожает стране, если там
Обиды чинят чужестранным гостям.
Найдут чужестранцы привет и приют
И добрую молвь о тебе разнесут.
С гостями будь ласков, с посланцами – мил,
Смотри, чтоб никто их обидеть не мнил.
Но все ж не бросай осторожности: вдруг
Врагом твоим станет, кто с виду был друг.
Зато от сподвижников старых не жди
Отнюдь вероломства, но их награди;
И если из них постарел кто-нибудь,
Смотри, о заслугах его не забудь.
Коль верный сановник беспомощно стар,
За верную службу да примет он дар.

Продолжение советов царям

Коль воду закон запрещает – не пей,
Фетвою потребуют крови – пролей!
Ведь так? Посему, коль прикажет фетва,
Преступная пусть упадет голова.
Но если преступник оставил семью,
Излей на нее благосклонность свою.
Пусть кару претерпит злокозненный муж,
Страданья жены и младенца к чему ж?
Пусть войском богат ты, властитель, и смел,
Но все ж не вторгайся во вражий предел.
Ведь в крепость враждебный властитель уйдет,
Беда на невинных и бедных падет.
Сидящих в тюрьме да не минет твой глаз,
Бывает меж ними невинный подчас.
Случится ль торговцу в стране умереть,
Именьем его не стремись завладеть.
Сберется семейство над мертвым отцом,
Поплачут и, знаешь, что скажут потом:
«Скончался бедняга в пределе чужом,
Насильник же царь овладел всем добром».
Страшись, падишах, обездоленных ты,
О, бойся стенаний и слез сироты!
Стенанья сирот заставляли упасть
Нередко царей долголетнюю власть.
Владыки, чья слава во веки веков,
Не льстились отнюдь на добро бедняков.
Будь ты хоть всемирным владыкой, но лишь
Ограбишь торговца, ты – жалкий дервиш.
Ведь муж благородный скорее умрет,
Чем отнятым хлебом наполнит живот.

Рассказ

Один падишах, хоть и славно царил,
Из ткани подкладочной платье носил.
«Счастливый владыка, – сказали ему, –
Парчовое платье не шьешь почему?»
Ответил: «Довольно прикрыт я и так,
А платья другие – роскошества знак.
Ужель для того собираю налог,
Чтоб, сидя на троне, роскошничать мог?
Надевши, как жены, роскошный убор,
Как дам я врагу надлежащий отпор?
Быть может, и прихоть во мне не одна,
Да разве затем существует казна?
Казна не затем, чтоб мой двор мог сиять,
Казна для того, чтоб крепка была рать.
Коль воины будут бедны, голодны,
Не станут блюсти безопасность страны.
Налог, десятину затем ли берем,
Чтоб враг завладел земледельца ослом?
Царь подати тащит, противник – осла,
Ну, как процветут государства дела?»
Бесчестно тех грабить, кто смирен и прост,
Так тащит зерно у мурашика дрозд.
Твой подданный – древо, взлелей и вспои –
Плоды соберешь ты в сушильни свои.
Из почвы его вырывать не моги,
Ведь только глупцы для себя, как враги.
Кто к подданным не был жесток и суров –
Тот счастия вкусит прекрасных плодов.
И подданный если тобой разорен,
Страшись, коль ко господу взмолится он.
О, крови не лей в беспощадной войне,
Коль мирным путем воцариться в стране
Чужой ты сумеешь! Властитель, ей-ей,
Не стоит владычество крови людей!

Рассказ

Я слышал, что славный властитель Джемшид
Сие изречение врезал в гранит:
«Бывало здесь много царей в оны дни,
Все скрылись бесследно навеки они.
Боролись и мир покоряли войной,
Но в гроб ничего не забрали с собой.
Ушли. Всяк пожал, что посеял сперва,
На свете осталась от них лишь молва».
Противника если беспомощна рать,
Довольно с него, не стремись добивать.
И лучше пусть враг досаждает, грубя,
Чем кровь пролитая падет на тебя.

Рассказ

Раз Дарий – один из славнейших царей –
Охотясь, отбился от свиты своей.
Пастух устремился навстречу один.
Подумал, увидев его, властелин:
«Наверно питает он умысел злой,
Да будет пронзен он на месте стрелой».
Он в миг изготовил свой лук и хотел
Пронзить человека одною из стрел.
Пастух завопил, обуял его страх:
«Не враг я, в меня не стреляй, падишах!
Ведь я из твоих же, о царь, пастухов,
Я службу справляю средь этих лугов».
Испуганный царь, успокоившись, так
С улыбкою пастырю молвил: «Добряк!
Помог тебе, видимо, ангел Серош,
Ты мог бы погибнуть: мой выстрел хорош».
Пастух рассмеялся и молвил царю:
«Коль правду скажу я, добро сотворю.
Ах, это большой недостаток царей –
Не ведать отличья врагов от друзей!
Из подданных кто б ни столкнулся с тобой,
Ты должен бы знать про него: кто такой.
Ты видывал в замке меня, падишах,
О пастбищах спрашивал, о табунах.
Я ныне с любовью навстречу бегу –
Ко мне ты отнесся как будто к врагу.
Могу распознать я любого коня
Из тысяч других, если спросишь меня.
Я тверд и разумен в служебных делах,
Будь пастырем паствы народной, о шах!»
Совет показался властителю мил,
И он пастуха за него наградил.
Пошел он и думал: «Запомню навек,
Что молвил сегодня мне сей человек».
Ах, если мудрей властелина пастух,
В том царстве увидишь немало разрух!
Превыше Сатурна коль взнесся твой трон,
Властитель, услышишь ли жалобный стон?
Так чутко дремли, чтобы жалобы крик
Мгновенно в твой слух беспокойный проник.
Ведь если обижен кто в царстве твоем,
Ты также виновен в насилии том.
Кусая прохожих, виновен не пес,
А тот человек, у кого он возрос.
Владеешь ты словом, Са’ди. Так вперед!
Как меч, это слово победу дает.
Скажи все, что знаешь, – одобрит господь.
Долой лихоимство и грешную плоть!
Иль жадничай грубо, но истин не жди,
Иль, плоть обуздав, молви правду, Са’ди!

Рассказ

Узнал раз один из Иракских князей,
Что некий бедняк так стонал у дверей:
«С надеждой пред дверью предстанешь и ты,
О князь! Потому не гони бедноты!
Коль муки не хочешь ты в царствии том,
Со скорбным будь ласков и добр с бедняком –
Отринув мольбу и о помощи стон,
Нередко владыки теряют свой трон.
В дворце ты вкушаешь полдневный покой,
А бедных на улице мучает зной.
Так знай же: поможет несчастному бог,
Коль прав от царя он добиться не мог».

Рассказ

В преданьях о прежних царях на земле
Читаем, что, как воцарился Тукле,
Страною стал править превыше похвал,
Обиды никто от него не видал.
Он раз мудрецу в разговоре изрек:
«Я правил достойно, но близок мой срок,
Все царства проходят бесследно, и днесь
Я мыслю: бедняк всех счастливее здесь.
Чтоб годы последние не потерять,
Хочу я, о мудрый, отшельником стать».
Услышал мыслитель реченье царя,
«Довольно! – воскликнул он, гневом горя. –
Путь к богу не в рясе, не в четках, Тукле,
А в том, чтоб народу служить на земле.
На царственном троне сиди, как сидишь,
Будь нравом смиренен и чист, как дервиш.
Будь чистосердечен и искренен будь,
Пустые ненужные речи забудь.
Ведь богу потребны дела, не молва,
Ведь вера без дела, о царь мой, мертва.
К чему власяница, коль клад чистоты
Скрываешь под царской одеждою ты?»

Рассказ

В степи, где Сирийскому краю конец,
В пещере укрылся от мира мудрец.
В сем темном пристанище, подвиг верша,
Довольством его наслаждалась душа.
Обличием тощ, нравом ангел он был,
А имя его Ходадуст-Феофил.
Пещеру святой не хотел покидать,
И к ней на поклон собиралася знать.
В смиренье и в нищенстве каждый мудрец
Плотским вожделениям видит конец,
Влачит из деревни в деревню он плоть
Свою, чтоб ее искушенья бороть.
В краю, где спасался сей старец честной,
Правителем был угнетатель лихой,
Насилья которого претерпевал
Безропотно всякий, кто беден и мал.
Безжалостен, мрачен, свиреп и хитер,
Над краем печаль он и скорбь распростер,
И часть населенья бежала, о зле
Чинимом молву разнося по земле,
Другие ж остались, бессильны пред злом,
Проклятья твердили и ночью, и днем.
О горе! В местах, где вселилась беда,
Смеющихся уст не видать никогда.
Правитель к отшельнику ездил порой,
Вниманья ему не дарил муж честной.
И вот он воззвал: «О любимец небес!
Почто на меня не возводишь очес?
Я с дружбой к тебе прихожу, почему ж
Враждебно меня ты встречаешь, о муж?
Забудем, что я управитель земли,
Как нищим, внимание мне удели.
О нет, не прошу я меня предпочесть,
Как всем, окажи мне такую же честь».
Услышал воззвание сие Ходадуст,
И гневное слово сорвалося с уст:
«Внемли же, о князь! Ты – насильник людей,
Любить не могу я подобных князей.
Я господу друг, ты же враг его злой,
И в дружестве быть не могу я с тобой.
Тебя ведь врагом почитает господь,
И мне ли враждебность к тебе побороть?
И если ты дружбу ко мне возымел,
Не делай враждебных создателю дел.
И если ты руку целуешь мою,
Ступай и люби всех, кого я люблю.
Коль другу господнего друга ты враг,
Друг божий тебя не полюбит никак».
Едва ли насильник спокойно заснет.
Коль подданных будит насилия гнет!

О сочувствии беднякам

Не надо насилья над теми, кто сир,
О царь! Постоянства не ведает мир.
На слабого ты не накладывай гнет,
Ведь может случиться, что в силу войдет.
Пощады не жди, если тот победит,
Кто сам от тебя натерпелся обид.
Врага уважай, хоть и мал он на взгляд:
Есть горы – из мелких камней состоят.
Коль вдруг муравьи сообща нападут,
Осилят и льва, как бы ни был он лют.
Один волосок шелковинки слабей,
Сплетенный с другими, он крепче цепей.
Спокойствие близких дороже казны,
Она ни к чему, были б души вольны.
Правитель, имей уваженье к правам,
Смотри, как бы не был бесправен ты сам.
Терпи, угнетенный! Наступит черед:
Усилишься ты, а тиран твой падет.
Духовно воздействуй на буйство людей,
Духовные силы телесных сильней.
Засмейтесь, уста угнетенных, ведь власть
Тирана должна же когда-нибудь пасть.
Встаем, барабанный заслышавши бой,
Но как безразличен нам сторож ночной!
В свои погружен караванщик дела,
Его не заботят страданья осла.
Страданья тебе неизвестны, пускай,
Все ж, видя несчастных, в беде помогай.
Коль ты не послушаешь – жаль, но сейчас
Хочу привести я об этом рассказ.

Голод в Дамаске

Раз голод ужасный упал на Дамаск,
Забыли любовники радости ласк,
Скупилося небо, иссохла земля,
Забыли о влаге леса и поля;
Вскипели от зноя источники вод,
И влага была лишь в очах у сирот,
А если б дымок заприметили вы –
То были стенанья и вздохи вдовы;
Деревья без листьев, без свежих ветвей,
И немощны руки былых силачей;
Сады саранча пожирала, и вот –
Пожрал саранчу с голодухи народ.
Тогда-то приятель меня посетил;
Весь – кожа да кости, болезнен и хил,
А прежде был знатен, богат и силен.
Такой переменой я был удивлен,
Спросил я его: «О мой искренний друг,
Что сталось с тобой неожиданно, вдруг?»
На это он гневно в ответ произнес:
«Ужели не знаешь? К чему сей вопрос?
Ужели не видишь мучений людских?
Ведь горе достигло пределов своих.
Нам более влаги не шлют небеса,
До них не доходят мольбы голоса!»
«Тебе что за дело? – сказал я в ответ. –
Яд страшен, где противоядия нет,
Ведь мрут неимущие, ты же богат;
Ведь утку разливы воды не страшат».
Мой друг, с сожаленьем взглянув (на глупца
Так смотрят обычно глаза мудреца),
Ответил: «Ужель не протянешь руки,
Увидевши друга в стремнинах реки?
Не голоден сам я, но видя, как мрут
От голода люди, стал бледен и худ;
Разумный, равно как от язвы своей,
Страдает, увидевши язвы людей, –
Я сам, славу богу, и цел, и здоров,
Но весь трепещу я от язв земляков;
Здоровый, сидящий бок о бок с больным,
Смущен и расстроен соседством таким.
Я вижу голодных кругом, и кусок
Становится в горле моем поперек;
Тому, чьи друзья в заточеньи сидят,
Едва ли приятным покажется сад».

Рассказ

Народная месть, пробудившись, дотла
В Багдаде полгорода ночью сожгла.
Один из торговцев был рад, что пожар
Не тронул ни лавку его, ни амбар.
Веселье его заприметил мудрец
И молвил: «Собой лишь ты занят, глупец!
Остался б лишь дом твой, и ты будешь рад,
Пожрет если пламя весь город Багдад».
Когда голодающих слышится плач,
Едой наслаждаться не может богач.
У матери ежели сын занемог,
Сама изнывает она от тревог.
Не может покоя в стоянке найти,
Кто бросил товарищей в трудном пути.
Пусть чувствует в сердце властитель укол,
Коль в глине завяз дровосека осел.
Ах, если небес осенит благодать,
Довольно с тебя и словца, чтоб понять.
Внемли, ведь глаголю тебе я не ложь;
Коль тернии сеешь, жасмин не сберешь!
Меж теми, кем встарь управлялся Иран,
Встречался нередко властитель-тиран.
И что ж? Где величье и слава? Их нет!
Насилье и злая управа? Их нет!
И сколько б ни злобствовал деспот, смотри
Ведь мир-то остался, но где ж те цари?
Блажен справедливый властитель. Найдет
Он в день воскресенья у бога почет.
Господь посылает подобных царей
Как мзду за смиренье и правду людей,
Но коль покарать он захочет народ,
Ему властелина-тирана дает.
Такой властелин не господень ли кнут?
Все мудрые люди его да бегут!
Воздай благодарность, от бога – твой трон,
Не то пошатнется, наверное, он.
Но если достойно восхвалишь творца,
Достигнешь ты благ, коим нету конца.
Тех благ не получишь и будешь убог,
Коль царствовать верой и правдой не мог.
Запретен властителю сладостный сон,
Коль слабый от сильного не защищен.
Ведь царь – это пастырь, а паства – народ,
Пусть стадо не терпит насилия гнет,
Ведь если обидит он паству, ей-ей,
Не пастырь, а волк он для паствы своей.
О нет, не избегнет дурного конца
Насилья творящий носитель венца!
Он рано ли поздно ль умрет, и о нем,
Конечно, никто не вспомянет добром.
Будь добр, если ты не желаешь, чтоб свет
Хулу возносил за тобою вослед.

Рассказ

Я слышал, что некогда в дальнем краю
Два сына с отцом составляли семью.
Слонам равны силою два храбреца,
Умны и учены два славных бойца.
И видя, что горд и воинствен их нрав,
Что ищут они молодецких забав,
Страну поделил их отец пополам
И равные доли вручил сыновьям,
Боясь, чтоб не стали они меж собой
Наследство делить беспощадной войной.
Немного он прожил, устроив семью,
И господу отдал он душу свою.
Судьба порвала упования нить
И руки связала: им дел не вершить.
На два государства распалась страна.
У каждого брата обильна казна
И войска без счета. И каждый свою
Избрал по своим усмотреньям стезю;
Один – справедливость, чтоб славу снискать,
Насилье – другой, чтоб богатства стяжать.
Был старший из них милосерд. Серебро
И злато он тратил, чтоб делать добро.
Он строил больницы, приюты, войскам
Награды давал, помогал беднякам.
Казна опустела, но войско взросло,
И все населенье хвалу вознесло.
Как гром, разносился веселия глас.
Вот также Бу-Бекр осчастливил Шираз!
О ты, именитый и доблестный шах,
Имей упования древо в плодах!
Но вот продолженье рассказа: во всем
Был старший из братьев примерным царем,
Всех подданных он обласкал, и они
Его восхваляли и ночи, и дни.
Пройти той страной не боялся б Корей –
В том царстве не стало голодных людей,
Там сердце не знало не то что шипов,
Но даже и легких касаний цветов.
И, царствуя так, всех соседних царей
Превысил он славой и мощью своей.
Теперь же послушай о брате другом!
Хоть войском он многим владел и добром,
Стремясь возвеличить свой царственный сан,
Взимать стал двойные поборы с крестьян.
Себе забирал он именья купцов,
Безжалостно мучил сердца бедняков.
Другим не давал, но не тратил и сам.
Безумье – оценка подобным делам.
В то время как злато копил, без пайка
Оставшись, его разбегались войска.
Торговцы, прослышав об этих делах,
О том, как насилья творит падишах,
Прервали торговые сделки, поля
Запашек не знали, беднела земля.
И счастье царю изменило совсем,
Противник же в силу вошел между тем.
Прогневалось небо, и кони врага
Топтали повсюду поля и луга.
Не стало налогов: крестьянин бежал…
Не знал царь подмоги: ведь сам изменял!
И верить не мог он в судьбы поворот:
Ведь вслед ему каждый проклятие шлет!
На гибель его небеса обрекли,
Затем, что не слушал мудрейших земли.
Он умер, а брату советник сказал:
«Воспользуйся тем, что безумец собрал.
Ошибочно мыслил он славу найти
В насилье, ведь к ней только в правде пути».
О деспоте память проклятьем была,
А доброму брату привет и хвала.

Отшельник и череп

Близ Тигра – великой реки – как-то раз
Был слышен отшельнику черепа глас:
«Я прежде великой державой владел,
Короною царской со славой владел;
Я с помощью неба победной войной
Сумел завладеть всей Иракской страной;
Я многих желал бы еще областей,
Да стал я добычей могильных червей».
Беспечности вату из уха долой,
И помни реченное мертвой главой!

О добрых и злых делах и их последствиях

Благое творящим бояться ли зла?
Тот блага не жди, чьи зловредны дела.
Злонравец ведь злобой всегда окружен,
Себя убивает он, как скорпион,
И, ежели сердце твое не лежит
К добру, то не сердце в тебе, а гранит!
О нет, мой читатель; я плохо сказал:
Ведь пользу приносят гранит и металл,
Меж тем человек нелюбимый и злой
Еще бесполезней, чем камень простой;
Не всякий из нас благородней, чем зверь,
Злодей хуже всякого зверя, поверь.
Ведь лишь добронравные лучше зверей,
Как зверь, на людей нападает злодей,
И тот, кто возлюбит лишь стол да кровать,
Не четвероногим ли будет подстать?
Коль всадник собьется с прямого пути,
Скорей пешеходу удастся прийти;
Добро – это верное, други, зерно,
Й сеющий благо наполнит гумно.
Друзья! Я во веки веков не видал,
Чтоб сеющий злое добро пожинал.

Насильник, упавший в колодезь

Был некогда злобный насильник сатрап,
От страха пред ним даже лев бы ослаб.
Однажды насильник в колодезь упал,
В опасности страшной себя увидал,
В мученьях вся ночь для него протекла.
Метнул в него камнем прохожий со зла
И молвил: «Помог ли кому ты хоть раз,
Чего же о помощи молишь ты нас?
Всю жизнь что ты сеял? Одно только зло.
Взгляни же теперь, о тиран, что взросло.
Бальзама на раны твои не прольют:
Стонал от тебя слишком много весь люд.
Ты ямы для всех постоянно копал,
И вот наконец сам ты в яму попал».
Но ямы копает не только злодей,
А также и добрый, порой, для людей.
Но добрый затем, чтоб людей напоить,
Злодей же затем, чтобы ближних губить.
Награды себе пусть не ищет злодей, –
Не даст тамариск виноградных кистей.
По осени ежели сеешь ячмень,
Пшеницы не снимешь ты в жатвенный день.
Заккум – древо ада – взрастив, никогда
С него для еды не сорвешь ты плода.
Пословица правду гласит, а не ложь:
Лишь то, что посеешь, на жатве сберешь!

Притча

Раз сыну советовал некий отец
(Запомни: в советнике виден мудрец):
«Бессильных, о сын, не тесни, ибо срам
Ты можешь принять от сильнейшего сам».
Ах, волк неразумный не в силах понять,
Что может пантера его растерзать.

Притча

Безжалостно в детстве я тех обижал,
Кто был предо мною бессилен и мал,
Но дал тумака мне однажды силач,
И стал мне понятен обиженных плач.
Беспечно не спи, государь, ибо сон
Спокойный народным вождям запрещен.
Страдающих подданных ты успокой
И сам трепещи, государь, пред судьбой.
Совет мой подобен лекарству, о друг, –
Пусть горек, но он исцеляет недуг.

Рассказ

Недуг одного из царей истомил:
Он, как веретенце, стал тонок и хил.
Сей хворью, подкожным червем, истощен,
Ничтожным и бедным завидовал он
(Хоть в шахматах царь иль король всех важней,
В опасности он даже пешки слабей).
И вот пред царем царедворец один
Предстал: «Многи лета тебе, властелин!
Живет в этом граде один богомол,
Своим благочестьем он всех превзошел.
За помощью идут к нему на поклон,
И всем помогает советами он.
Повсюду известен он жизнью святой,
Он богу угоден и ясен душой.
Его призови, пусть молитву прочтет,
И милость господня к тебе снизойдет».
Услышавши это, властитель гонца
Послал, чтоб привел он к нему мудреца.
Явился подвижник. Почтенную плоть
Едва прикрывала худая милоть.
«Молитву прочти, чтоб меня исцелить,
Я стал, как иголка, а червь, точно нить,
Опутал меня», – так взмолился больной.
На это разгневанно старец святой
Изрек: «К справедливому милостив бог,
Будь милостив сам, и не станет тревог.
Моя бесполезна мольба, если тьмы
Обиженных страждут в застенках тюрьмы.
К народу ты был беспощаден и строг,
И хочешь теперь, чтоб помиловал бог.
Сначала бы нужно грехи замолить,
А там и меня о молитвах просить.
Молитвы мои не помогут, о нет!
Ведь тысячи жалоб за ними вослед!»
Услышав от старца такие слова,
Пришел в раздраженье властитель сперва,
Но тотчас смирил взбушевавшийся нрав:
«К чему раздраженье? Ведь старец-то прав».
Подумавши это, он отдал приказ
Всех узников выпустить в этот же час.
Тому повеленью подвижник был рад
И к богу взмолился, простершись двукрат.
«О боже, создавший небесную высь,
С врагом воевал ты, теперь примирись!»
Как только молитву святой прочитал,
Царь голову поднял и на ноги встал,
Ликуя, что больше не мучает червь,
Как птица, тенет разорвавшая вервь.
И старцу велел, не жалея добра,
Насыпать и жемчуга, и серебра.
Но истина божья превыше сует –
И шаху преподал подвижник совет:
«С веленьями господа больше не спорь,
Не то одолеет по-прежнему хворь.
Споткнувшись однажды, внимательно впредь
Смотри, как бы снова тебе не слететь».
Запомни, читатель, что молвлю сейчас:
Упавший встает, но не всякий ведь раз.
О друг, этот мир преходящ. Человек
Найти постоянства не может вовек.
Ведь троном чудесным владел Соломон,
На крыльях ветров возносился сей трон,
Но все же исчез он навеки во мгле.
Блажен, кто был честен и мудр на земле.
Тот в жизненном поле мяч счастья увел,
Кто к людям был ласков, забыв произвол.
Лишь то нам полезно, лишь в том благодать,
Что можем с собой в путь последний забрать.

Рассказ

Один из египетских славных владык
Пред воинством смерти покорно поник.
Стал желтым когда-то румяный овал,
Закатному солнцу подобен он стал.
На смерть обрекли молодого царя,
В науке отчаявшись, все лекаря.
Все царства проходят! Не знает конца
Лишь только предвечное царство творца.
Пред смертию голосом слышным едва
Шептал сей властитель такие слова:
«С неслыханной славой я правил страной.
Что пользы? Кончина моя предо мной!
Все дальше страны относил я межу,
И вот, как чужой, от всего ухожу».
Лишь добрый и щедрый угоден судьбе:
Добро он сбирает на благо себе.
Лишь вечных старайся сподобиться благ,
Ведь в землю, как нищий, отыдешь ты наг.
На смертном одре человек, погляди,
То руки протянет, то жмет их к груди,
Пред ужасом смерти язык его нем,
Движеньями этими кажет он всем:
«Ты щедрости руку вперед простирай,
Насилья и жадности длань сокращай».
К добру устремляйся, пока ты здоров,
Ведь связана саваном лань мертвецов.
Сиять будет солнце и впредь, но, увы,
Уже не поднимешь из гроба главы!

Крепость Кизил-Арсалан

Кизил-Арсалан укрепленье имел,
Его защищавшее крепко предел.
Извилистый путь, достигавший тех мест,
Подобен кудрям перевитым невест.
Средь зелени гор укреплений кольцо,
Как будто на блюде зеленом яйцо.
Из дальней дороги один пешеход
Пришел к Арсалану в сей крепкий оплот.
Тот муж досточтимый был мудр и учен,
По свету скитался достаточно он,
Был опытен, сведущ во всяких делах,
Блистал красотою и смыслом в речах.
Сказал ему царь: «Ты скитался везде,
Но видел ли крепость подобную где?»
Мудрец усмехнулся: «Красив этот град,
Но может ли быть неприступным? Навряд!
О царь, до тебя им другие цари
Владели. Но где же они? Посмотри.
И после тебя этот гордый оплот
К другому властителю, знай, перейдет.
Не надо итти за примерами встарь,
Лишь вспомни, что сталось с отцом, государь.
В такой закоулок он загнан судьбой,
Где он не имеет полушки одной.
Ни в чем не нуждается он и ни в ком,
Лишь в милости, посланной вышним творцом».
Сменяются люди один за другим,
Сей мир мудрецом ни во что не ценим.

Рассказ

Когда упокоился Алп-Арсалан,
И сын унаследовал царственный сан,
И мертвого шаха снесли в мавзолей, –
Не вечны, не вечны в юдоли мы сей! –
Увидел мудрец юродивый один,
Как гордо гарцует властителя сын,
И молвил: «Поистине, чуден сей свет!
Отец ускакал, сын же скачет вослед».
Таков ведь закон этой жизни земной,
Неверной, мгновенной и бренной и злой:
Лишь только для старца приходит конец,
На смену из люльки выходит юнец.
Я мир приравняю к бродячим певцам,
Что вечно блуждают по новым местам.
Таким чужаком обольщаться не след,
Неверной прельщаться не надо, о нет!
Твори же добро! Ведь на будущий год
К другому владенье твое перейдет.

Рассказ

Мудрец, за Кавада молясь, у творца
Просил, чтобы не было царству конца.
Вельможа, подслушав, придрался к словам:
«Мудрец ты, а молвишь пустое, о срам!
Начав с баснословных Джемшидовых дней,
Кого же ты знаешь из прежних царей,
Чье б царство до сих продолжалося пор?
Не стыдно ль тебе говорить этот вздор.
Нет вечности здесь. А коль знаешь, к чему ж
Пустые слова произносишь, о муж?»
Мудрец отвечал: «О, конечно, ты прав,
Ученый в суждениях должен быть здрав,
Просил я не вечности, но чтобы бог
Царю в начинаниях добрых помог.
Коль жизнь в благочестье он будет вести,
Коль будет итти по прямому пути,
Простясь с этим царством, он в царстве творца
Обрящет блаженную жизнь без конца.
Такую-то вечность в молитве своей
Считал я возможной, о друг, для царей».
Владыке благому пред смертию страх
Неведом: у господа он – падишах.
Кто войском владеет и многой казной,
И властью над миром, и славой земной,
Коль верой и правдою царствовал он,
Бессмертьем и славою будет почтен,
Но если насилье творит – помяни:
Борьбой омрачает он краткие дни!
Смотри: фараоны, наделав обид,
Чего удостоились? Лишь пирамид!

Халиф Аль-Мамун и невольница

Когда Аль-Мамун на халифский престол
Вступил, он рабыню себе приобрел.
Лицом – точно солнце, а телом она –
Как розовый куст. Весела и умна.
Окрашены красным ее ноготки –
Не кровью ль погибших от страстной тоски?
На солнечном лике, как радуга, бровь
Отшельникам даже внушала любовь.
Но радости мало Мамун с ней вкусил:
От ласк отбивалась из всех она сил.
Охваченный гневом, халиф разрубить
Решил ее жизни прелестную нить.
Сказала рабыня: «Отдай палачу,
Но ласк я твоих, о халиф, не хочу!»
Спросил Аль-Мамун: «Отвечай, почему
Влеченью противишься ты моему?»
Сказала рабыня: «Причина проста –
Зловонны твои, о властитель, уста.
Стрела или сабля мгновенно разят,
Меж тем как зловоние – медленный яд».
Со скорбию, гнева смиряя прилив,
Прослушал признанье рабыни халиф.
Всю ночь размышлял, не смыкая очей,
А утром совета спросил у врачей.
С учеными много имел он бесед,
От них получил он целебный совет
И принял лекарство. Как розовый куст,
Вдруг стало душистым дыхание уст.
И обнял рабыню счастливый халиф:
«Тот истинный друг мой, кто смел и правдив!»
Твой истинный друг, кто укажет в пути
Препятствия все и поможет пройти.
Тому, кто блуждает, «ты прямо идешь»
Сказавши, ты молвишь преступную ложь.
Коль наши пороки скрывают от нас,
Мы можем за доблести счесть их подчас.
Коль горечь больному пропишут врачи,
О сладости меда пред ним умолчи.
Сказал раз аптекарь: «Захочешь быть здрав –
Не бойся настойки ты горькой из трав».
Целебное зелье – советы Са’ди,
Кто хочет лекарства, к нему приходи,
Просеяв чрез несколько мудрости сит,
Поэзии медом затем подсластит.

Рассказ

Когда-то я слышал вот этот рассказ:
Разгневался царь на философа раз.
Должно быть, он правду сказал, не стерпев,
И вызвал владыки надменного гнев.
И вот повелел он, изгнав из дворца,
В узилище ввергнуть сего мудреца.
Приятель несчастному молвил тайком:
«Не нужно б тебе заикаться о том». –
«Исполнил я бога верховный приказ,
Тюрьмы не боюсь: просижу я в ней час».
Хоть тайно они разговор сей вели,
Но все же шпионы царю донесли.
Тиран усмехнулся: «Он спятил с ума,
Бессрочная дерзкому будет тюрьма!»
Об этом сказал заключенному паж,
Ответил: «Пойдешь и царю передашь,
Что грозный меня не пугает указ.
Вся жизнь человека не краткий ли час?
И царская милость ничуть не сладка,
И казнь не пугает меня, старика.
Ты грозный владыка с войсками, с казной,
А я угнетен нищетой и семьей,
Но быстро сотрется различья черта,
Лишь только под смертные внидем врата.
От жизни ничтожных услад уклонись,
Тиранство покинь и суда берегись.
Сбирали богатства и прежде тебя,
Насильем и алчностью страны губя.
Живи, чтоб тебя поминали добром,
Не так, чтоб тебя проклинали потом.
Ах, если неправо ты правишь страной,
Проклятье потомства навеки с тобой.
И как бы высоко властитель ни сел,
Смиренный обрящет в могиле удел».
Услышав такие слова, в тот же миг
Властитель велел ему вырвать язык.
Вновь подал мыслитель бестрепетно глас:
«И этот меня не пугает указ.
Что ж, буду немым. Приговор свой верши,
Ведь внемлет господь и глаголам души.
Ни бедность, ни пытка меня не страшат,
Коль вечных сподоблюсь по смерти услад».
Ах, если умрешь ты угодным судьбе,
Стенания плакальщиц – праздник тебе!

Борец и череп

Какой-то кулачный боец обнищал,
Ни завтрака он, ни обеда не знал;
Себя не сумев прокормить кулаком,
Он стал выколачивать деньги горбом;
Весь день, посылая проклятья судьбе,
Он землю и глину таскал на себе;
Порой разгорался в нем ярости пыл,
Порою сидел он тосклив и уныл,
Порою, при виде житейских услад,
Вода для него превращалася в яд,
Порой же рыдал: «Не житье, а беда!
Такого никто не знавал никогда!
Другим и барашек, и дичь, и пирог,
А мне не по средствам хотя бы чеснок.
Где ж правда? Ведь рвется проклятие с губ –
Я наг, а у кошки хороший тулуп.
Ах, если б во время работы моей
Да сжалился бог над недолею сей,
И в руки, которые тяжко болят,
Какой ни на есть, да попался бы клад,
Тогда бы потешил я сердце мое,
Забыл бы постылое это житье».
Однажды он землю прилежно копал
И череп истлевший в земле отыскал,
В земле пролежал он немало годов,
Распался почти и лишился зубов.
Вдруг подали голос пустые уста:
«Эй, парень, не так уж плоха нищета!
Ты видишь, во что превратился мой рот.
Пивал он и горечь, пивал он и мед.
Судьба коловратна. Умрешь ты, о друг,
Но все не устанет вращаться сей круг».
Совет сей усвоил несчастный борец,
Печалям своим положил он конец.
«Безумец, не сетуй, – сказал он себе, –
Себя не губи; будь покорен судьбе».
Пускай одному никогда не везло,
Другой же до неба возвысил чело,
По смерти забудут и тот, и другой
Свое положение в жизни земной,
Забудутся горе и радость, и лишь
Останется то, что благого творишь.
Не нужны ни троны, ни блеск диадем,
Добро лишь укажет дорогу в Эдем».
Блаженства от власти не жди, государь,
Пройдет эта власть, как и многие встарь.
Сей мир скоротечен, но вечен твой дух.
К народному гласу склоняя свой слух,
В своих государственных, трудных делах,
Об истинной вере ревнуй, падишах.
Будь щедр и разбрасывай злато, гляди –
Нет злата, так перлы рассеял Са’ди!

Об отражении врагов средствами искусной политики

Уверенность брось, что не будет обид
От двух зложелателей, слабых на вид,
Тайком сговорятся, и слабая длань
Окрепнет и станет способной на брань.
Сумей одного лишь уловкой отвлечь,
С другим же легко совладает твой меч.
Когда в наступленье твой враг перейдет,
Пускай все уловки и хитрости в ход.
С врагами врагов заключай ты союз –
Врагу из подобных не вырваться уз.
Раздор заприметив во вражьих войсках,
Вложи ятаган свой в ножны, падишах.
Когда меж волками грызня и вражда,
Спокойно пасутся овечьи стада,
Когда меж твоими врагами раздор,
Сзывай на пирушку веселую двор.
О царь, на врага ты решился пойти,
Но все же изыскивай к миру пути.
Владыки, войной покорявшие мир,
В конечном расчете боролись за мир.
Доверье солдата старайся снискать,
Чтоб шла за тобою с готовностью рать.
Коль вражеский вождь попадется в полон,
Ты тотчас его не казни, разъярен.
Ведь может быть так, что один из вождей
Захвачен врагом из дружины твоей,
И если покончишь с плененным врагом,
С твоим не увидишься больше вождем.
Не знавший судьбины жестоких оков…
Бывает к плененным жесток и суров.
Тому, кто изведал плененья печаль,
Несчастных плененных становится жаль.
Коль вождь полоненный обласкан тобой,
Возможно, что сдастся тебе и другой.
Не лучше ль десяток предавшихся вновь,
Чем в сотне набегов пролитая кровь?
О царь, если друг твой в родстве со врагом,
Смотри, как бы козней не строил тайком.
Быть может, о кровном он вспомнит родстве,
И месть зародится в его голове.
А лести словесной не верь, ибо льет
Преступник отраву нередко и в мед.
Лишь тот застрахован от вражеских ков,
Кто даже в приятелях видит врагов.
Лишь тот охраняет надежно карман,
Кто видит везде воровство иль обман.
В дружину того не бери ты, чей нрав
Заносчив, мятежен, изменчив, лукав.
Коль он бунтовал против прежних господ,
Узнаешь и ты с ним немало хлопот.
Пусть будет мятежник доверья лишен,
Пусть верный за ним наблюдает шпион.
Коль с норовом конь – удлини повода,
Но если отпустишь – пропал навсегда.
Коль ты захватил неприятельский край,
На волю всех узников там выпускай –
Колодник за тьму причиненных обид
Жестоко врагу твоему отомстит.
Пусть будет закон, что тобою введен,
Для подданных лучше, чем прежний закон.
Тогда, если прежний владыка войной
Нагрянет, народ сей пойдет за тобой.
Но если любви ты его не снискал,
Напрасны запор на воротах и вал.
Ты думаешь, враг за вратами – смотри:
Сообщники вражьи гуляют внутри!
Военные меры старательно взвесь,
Но тайной окутывай замысел весь.
От всех эти планы заботливо скрой:
Шпион меж друзей восседает порой.
В восточном походе, коль делал привал,
На запад шатры Искендер обращал.
Бехмен-воевода, идя на Забул,
Противника ложной молвой обманул.
Итак, коль не скрыл ты военных задач,
Ошибку свою, о властитель, оплачь!
Будь милостив, ласков – насилья к чему? –
И мир покорится жезлу твоему.
Ведь если добро плодотворно, тогда
В насильях, в гордыне какая нужда?
Ах, если не хочешь сердечной тоски,
Несчастных сердца из оков извлеки!
Не ратью могучей силен ты, о шах,
Но если тебя поминают в мольбах.
Моления богоугодных людей,
Чем самое грозное войско, сильней.
Когда за тебя помолился дервиш,
Ступай: Феридуна в бою победишь!
* * *
О друг, оболочку вещей позабудь,
Ищи ты в вещах и явленьях лишь суть.
Кто знания, щедрости, веры лишен,
Одна оболочка без сущности он.
Ты душу живую при жизни спасай,
Родные о мертвых не думают, знай.
Кто души людские покоит, ведь Фот
В покое и мире навеки заснет.
Трать злато, пока ты хозяин над ним,
Быть может, достанется завтра другим.
Тоска-лиходейка не грызла чтоб грудь,
К страдальцам всегда сострадателен будь.
Растрачивай все, что в твоем сундуке,
Коль ключ ты имеешь сегодня в руке.
Готовь, не надеясь на жен иль детей,
Ты сам для последней дороги своей
Благие деянья – припас путевой –
И в Царствии Божьем обрящешь покой.
Поменьше на помощь других уповай,
На бога надейся, да сам не плошай.
Страдальца одеждой прикрой, если наг,
И грех твой создатель прикроет: он – благ.
Скитальца от двери своей не гони,
Быть может, наступят тяжелые дни,
И будешь скитаться ты сам у дверей,
Прося подаянья у добрых людей.
О люди, врачуйте больные сердца
В предвиденьи тяжкого жизни конца!
Пусть грудь нищей братьи свободней вздохнет,
Ведь можем и мы испытать этот гнет.
Пусть нету нужды в попрошайстве тебе,
Внимателен будь к попрошаек судьбе!

О милости к сиротам

Бедняжке-сиротке, о друг, помоги.
Обмой, вынь занозу ему из ноги.
Как знать, что случится в грядущем с тобой?
Знай, древо без корня поникнет главой.
И если поник сирота, пожалей –
Своих перед ним не ласкай ты детей.
С очей сиротинки кто слезы утрет?
Коль гневен – к спокойствию кто призовет?
Ах, если до слез сироту ты довел,
Всколеблется вышнего бога престол!
Люби сиротинок от всей ты души,
Обмой их, одень, им глаза осуши.
Родительской сени сиротка лишен –
Пусть будет он кровом твоим осенен.
Когда был лелеем я милым отцом,
Казалось, был венчан я царским венцом.
Мне муха садилась на лоб, и моя
Кругом волновалась тревожно семья,
А ныне никто не поможет, хотя б
Во вражьем плену я томился, как раб.
Изведал я долю сирот до конца,
В младенческих годах лишившись отца!
Во сне раз увидел ходжендский пророк,
Что некто, который колючки извлек
Из ног сироты, внидя в рай, произнес:
«Гляди, из шипа одного сколько роз!»
Чтоб делать добро, всякий случай, о брат,
Используй, и мзду ты получишь стократ.
Но сделавши доброе дело, тебе
Не след предаваться пустой похвальбе.
Как знать? Может статься, уже над тобой
Взнесен ятаган беспощадной судьбой…
Все люди тебя прославляют пускай –
Не чванься, творцу благодарность воздай
За то, что тебе он имущество дал
Для помощи тем, кто несчастен и мал.
Нет, щедрость не только царям хороша,
Припомни пророков: она – их душа.

Рассказ об Аврааме

Я слышал, что не было как-то гостей
В дому Авраамовом целых семь дней.
Пророк об еде и питье забывал,
Все странников божьих к себе поджидал,
Стоял на пороге и, глядя на путь,
Все ждал, не идет ли к нему кто-нибудь.
И вот заприметил: идет человек,
Чьи волосы выбелил старости снег.
С приветом к нему Авраам подошел,
Радушно его приглашая за стол:
«О друг, ты мне мил, как зеница очей,
Отведай-ка трапезы скромной моей!»
Направился старец, услышав тот зов,
Под странноприимством прославленный кров.
Там слуги пророка один за другим
Сгибались в служенье пред старцем простым.
Собрали еду, принесли и потом,
Усевшись кругом за накрытым столом,
Все начали богу молиться, и лишь
Молиться не стал приглашенный дервиш.
Сказал Авраам: «Удивил ты меня,
Ты – старец, а нет в тебе веры огня.
Ужель не должны мы, присевши к столу,
Воздать промыслителю богу хвалу?»
Прохожий ответил: «Нет правил таких
У огнепоклонников-старцев моих».
И понял тогда Авраам прелестной,
Что видит язычника он пред собой.
С позором изгнал он его, потому,
Что скверне нет места у чистых в дому.
Но свыше ниспослан был ангел Серош
Сказать, что поступок тот был нехорош.
«Сто лет я поддерживал старца, о друг,
А ты от него отвращаешься вдруг.
Огню поклонялся пришелец иль нет –
Ты, выгнав его, мой нарушил завет».
Какой бы к тому ни нашелся предлог,
Не следует прятать щедрот кошелек.
Конечно, постыдно, коль мудрость и труд
Ученые люди за хлеб продают.
Грешно и безумно небес благодать
За блага мирские, за хлеб продавать.
Но все ж, коль отдаст за бесценок купец,
Воспользуйся случаем – будешь мудрец.

Рассказ

Пришел к мудрецу раз хитрец-краснобай
И молвил: «В беде я, о мудрый, спасай!
Ах, десять дирхемов мне душу гнетут,
На шее моей каждый грош, точно пуд!
Я скряге их должен. Не сплю я всю ночь,
А днем, точно тень, не отходит он прочь.
Совсем сокрушил он, о мудрый, поверь,
Словами мне сердце, ударами – дверь.
Как будто он отдал последний дирхем,
Как будто теперь обнищал он совсем.
Не смыслит в писании он ни аза.
Не видел грамматики он и в глаза.
Чуть утро – сей неуч опять и опять
Приходит и в дверь начинает стучать.
Кто, щедрый, протянет мне руку щедрот
И сбросить поможет сей тягостный гнет?»
Тут старец почтенный вручил ему два
Червонца, прослушавши эти слова,
А лгун-краснобай это золото взял,
Ушел и, как злато, лицом просиял.
Заметили старцу: «Ушедший-то ведь
Таков, что умрет и не будут жалеть.
Пройдоха и лгун, хоть на вид простота,
Обманет какого угодно плута».
Разгневался старец: «Не лучше ль молчать
Да слушать, коль истина вам не подстать!
Ведь если принес он правдивую весть,
Поистине спас я несчастному честь,
А если хотел он меня обмануть,
Обман тот меня не порочит ничуть,
От происков лиц, возлюбивших обман,
Поступком таким оградил я свой сан».
И добрым и злым надлежит помогать, –
Ты зло обезвредишь, найдешь благодать.
Блажен, кто, прослушавши мудрую речь,
Сумеет пример надлежащий извлечь.
И если умен ты и чуток, следи
Внимательным слухом за речью Са’ди.
Забыв о кудрях и о розах ланит,
Об истинной мудрости он говорит.

Рассказ

Богач как-то прежде скончался один.
Ему унаследовал доблестный сын;
Не стал он копить драгоценный металл,
Но щедро и вольно его расточал.
Толпа нищей братьи всегда у дверей,
Приемные комнаты полны гостей.
Богатств он, подобно отцу, не скопил,
Но сам был доволен и людям был мил.
Его упрекнули однажды: «О друг,
Богатства свои не растрачивай вдруг.
Их долго копить, но растратишь зараз;
Ужель не слыхал ты вот этот рассказ:
Однажды беседовал с сыном аскет
И отпрыску ласково молвил: «Мой свет,
Будь волен, свободен, расстанься с семьей,
Будь щедр, заодно распростись и с казной».
Но опытен был и разумен юнец,
В ответ он родителю молвил: «Отец,
Потребен ведь год, чтоб наполнить гумно,
Наполнив, поджечь неужели умно?
Кто нищенской доли пугается, тот
Пусть в годы довольства запасы сберет».
Раз молвила дочке крестьянка: «Сбирай
Запас для засухи, о дочь, в урожай.
Водой пусть наполнены будут меха,
Не то вдруг увидишь, что речка суха».
Земным бытием можно вечность купить,
А златом – лютейшего льва укротить.
Радушно встречают того, кто богат,
А бедному горе! Кто бедному рад?
Пускай не надеется он у друзей
Поддержку найти в неудаче своей.
И дива сумеет богач одолеть
И демона Сахра поймает он в сеть.
Красавиц любви пусть не ищет бедняк,
В сем мире не ценится бедность никак.
Не сбыться, бедняк, упованьям твоим.
Богач над врагом торжествует любым.
Поэтому деньги свои береги
И помни: не дремлют лихие враги.
Всех бедных, о друг, не накормишь, меж тем
Боюсь, что окажешься сам ты ни с чем».
Когда эти речи юнец услыхал,
От приступа гнева он весь задрожал.
Он этих упреков, несдержан и юн,
Не вынес и гневно воскликнул: «Болтун,
Богатства, которые видишь кругом,
Копились и дедом моим, и отцом,
Они сохраняли их долгие дни,
Скончались, и все потеряли они.
Богатство теперь у меня, но оно
К другим перейти после смерти должно.
Умру, и разграбит наследство семья,
Так лучше пускай им воспользуюсь я.
Стараться к чему и беречь для людей?
Дари, щеголяй, наслаждайся и пей.
Ведь щедрому жизнь обращается впрок,
Не мню, чтоб скупец эту пользу извлек.
Сподобишься рая, щедроты творя,
Не то проживешь безнадежно и зря.
Коль хочешь блаженства, сперва позлати
Ведущие к Божьему Царству пути».
И так поступая, сей щедрый юнец
Растратил большое богатство вконец.
Раз некто за щедрость его похвалил,
За то, что он богу и людям служил.
Он, скромно потупясь, ответил: «Мой друг,
О нет, за собой я не вижу заслуг,
Я знаю, что сам я ничтожен и мал,
Я только на бога всегда уповал».
Вот истинный путь добродетельных всех,
Творящих добро и предвидящих грех.
Не будет молиться у всех на глазах,
Кто молится ночью, без сна и в слезах.
Внемли – это молвит тебе не Са’ди,
Но муж досточтимейший Сохраверди:
Мы плыли. Корабль наш валы рассекал,
И вот что сей старец честной мне сказал:
«Во-первых, людей не считай ты за злых,
А сам себялюбцем не будь, во-вторых».
От мыслей об аде почувствовав жуть,
Раз ночью шепнул он, не смогши заснуть:
«О, если б заполнил я ад целиком,
Чтоб места другим не осталося в нем!»

Рассказ

Жена мужу молвила: «Мне невдомек,
Хлеб на дом к нам носит зачем хлебопек?
Ступай на базар. Ибо плут каждый день
Под видом пшеницы приносит ячмень.
Других покупателей нет у плута,
И лавка его постоянно пуста».
Но ласково молвил супруг ей в ответ:
«Ты с этим должна примириться, мой свет.
Он начал в надежде на нас торговать.
Жестоко надежду его разбивать».
На путь добродетели если ты встал,
Протягивай руку тому, кто упал.
Будь щедрым. Достойные высших утех
Всегда покупают товары у тех,
Чья лавка без сбыта. Ах, милость творя,
Примером ты Алия знаешь царя!

Рассказ

Отправился старец в священный Хеджаз.
На каждом шагу совершая намаз,
Всецело задачей своей поглощен,
Колючек из ног не выдергивал он;
И стал науститель гордыни слова
Шептать ему на ухо. Старца глава
Наполнилась гордостью. Он возомнил,
Что более всех он создателю мил.
И если бы бог не задумал спасти,
Совсем бы он сбился с прямого пути.
Послышался голос таинственный: «Гой,
Ты, избранный господом старец честной!
Не думай, что если обряд ты свершил,
То этим ты стал для создателя мил.
Ведь добрый поступок один для творца
Милее поклонов земных без конца».

Рассказ

Гвардейцу султанскому как-то жена
Сказала: «Мой милый, нам пища нужна.
Ступай же на царскую кухню, мой свет,
Ведь нужен и нам, и детишкам обед».
Ответил: «Сегодня вся кухня пуста
Султан пожелал на сегодня поста».
Услышав, потупилась скорбно жена,
И думала, мучась нуждою, она:
«К чему этот пост, о создавший весь мир?
Ведь полдник султана – семье нашей пир».
Когда милосердия постник лишен,
Ничтожнее щедрого бражника он.
Владыке угоден лишь постник такой,
Чтоб нищим, постясь, помогал он едой.
Не то для тебя бесполезны посты,
Ведь все ж себялюбцем останешься ты.
Невеждой не будь, а не то все равно
С неверием веру смешаешь в одно.
Ведь зеркало схоже бывает с водой,
Все ж разница есть между тем и другой.

Рассказ

Был некто душою широк, тароват,
Однако при щедрости всей небогат.
О горе, богатство у низких душой,
А чистые сердцем забиты нуждой!
Высокие души стремят свой полет,
Но падают вниз, не заметив тенет,
Совсем как нагорный поток, что, с высот
Стремглав низвергаясь, в низины течет.
И вот, не по средствам живя, щедр и смел,
Сей доблестный муж под конец обеднел.
Однажды к нему обратился один
Несчастный с посланьем: «О мой господин!
Мне денег немного ссуди, помоги –
Врагом я посажен в тюрьму за долги».
Что деньги тому, в ком большая душа?
Да не было их у него ни гроша!
И вот к займодавцам посланье он шлет:
«Приветствую доблестных, славных господ!
Прошу: должника отпустите домой –
Ручаюсь я вам за него головой».
Затем он к тому, кто сидел за долги,
Идет, отпускает и молвит: «Беги!» –
Мгновенно пичужка умчится, поверь,
Заметивши клетки открытую дверь. –
Лишь вольный открылся пред узником мир,
Быстрей он умчался, чем утра зефир.
И вот поручителя тащат в острог:
Садись, если долг заплатить ты не мог.
Открылся пред мужем в узилище путь.
Коль вырвалась птица – ее не вернуть!
Я слышал, что тяжкую долю он нес
Без гнева, без стонов, без жалоб, без слез,
Но был удручен и ночами не спал.
Подвижник его увидал и сказал:
«Я мыслю: едва ль ты мошенничать мог,
Но как же, поведай, попал ты в острог?»
Ответил: «О мудрый подвижник! Ты прав!
Ничьих плутовством не нарушил я прав.
Беднягу хотел из тюрьмы я спасти,
Увы, не нашел я иного пути:
Его заменил я. Как мог я стерпеть:
Мне – воля, бедняге же – тесная клеть!»
Он умер, сей муж. Но вовеки жива
О добрых деяниях этих молва.
Такой человек и скончавшись – живой
И более жив, чем живущий другой.
Ведь дух бесконечен. И смерть не страшна
Тому, чья душа милосердья полна!

Рассказ

Раз путник в степи на собаку набрел,
Ее чуть живою от жажды нашел.
Был набожный путник растроган весьма,
Ведром стала шапка, канатом – чалма.
С готовностью полной собаке помог,
Ей дал из колодца воды он глоток.
О путнике этом пророк возвестил,
Что бог прегрешенья ему отпустил.
Подумай о том, коль погряз ты в грехах,
О верности вспомни, о добрых делах.
Господь, коль за милость ко псу наградил,
Забудет ли тех, кто людей возлюбил?
Пред милостью божьей не все ли равны,
И мы помогать без разбора должны.
Ах, скромная лепта бездольных людей
Для бога дороже, чем дар богачей.
Всяк тащит посильную ношу свою:
Нога саранчи тяжела муравью.

О Доброте и милосердии

Будь ласков с людьми, милосерд будь всегда,
И бог не забудет тебя никогда.
И если несчастье случится с тобой,
Поможет тебе вседержитель благой.
Жестоко рабов не гони. Ведь судьба
Порою высоко возводит раба.
И как бы держава сильна ни была,
Не делай несчастному, слабому зла.
Ведь в жизни возможен любой поворот,
Ведь пешка, случается, ферзя берет.
Послушай совета разумных людей,
И семени злобы в сердца ты не сей.
Ведь губишь ты собственный зрелый посев,
Когда на жнецов обращаешь свой гнев.
Будь щедр, милосерд и, несчастных любя,
Их тяжкую долю бери на себя.
Ах, часто цари под пятою судьбы!
Ах, часто на троны восходят рабы!
Сердца подчиненных, властитель, не мучь –
Ведь ты не навеки богат и могуч!

Рассказ

Однажды бедняк перед злым богачом
Поведал о бедствии тяжком своем.
Богач медяка пожалел ему дать,
Разгневался, начал браниться, кричать.
Хоть сердце облилося кровью, бедняк
Возвысил свой голос, воскликнувши так:
«Почто богачи так гордятся всегда?
Ужель не боятся господня суда?»
Тут скряга-безумец велел, чтоб слуга
Прогнал бедняка за порог, как врага.
Не знал благодарности к богу гордец,
И вот от него отвратился творец.
Большого богатства не стало, и он
Был в черную книгу судеб занесен.
Когда-то богатый – стал нищ он и гол,
На помощь никто из друзей не пришел.
Судьбы испытав за ударом удар,
Пошел он скитаться, как нищий фигляр.
Так время бежало. Бездомен и хил,
Он долю лихую, как нищий, влачил.
Случайно из челяди прежней скупца
Какой-то богач приобрел молодца.
Богач тот был щедр, милосерд и умен,
К несчастным и бедным участлив был он.
И вот он однажды узрел бедняка,
Просившего горестно хлеба куска.
Немедля велел он рабу своему,
Чтоб тот подаяние бросил в суму.
Едва лишь приблизился раб, чтоб подать,
Как, вскрикнув испуганно, бросился вспять.
Вернулся, держася едва на ногах,
Расстроен, взволнован и очи в слезах.
Хозяин спросил у него: «Что с тобой?
И слезы ты льешь от обиды какой?»
Ответил слуга: «О, как сердце болит,
Терзает мне душу несчастного вид!
У старца сего был я прежде рабом.
Имел он богатства, имения, дом,
А ныне он – хилый, бездомный голыш –
С протянутой дланью бредет, как дервиш».
Воскликнул хозяин с улыбкою: «Ба,
Напрасно, бесцельно не бьет нас судьба!
Сей нищий не тот ли жестокий купец,
До неба главу возвышавший гордец,
А я – тот несчастный, которого он
Однажды из дома прогнал, разъярен?
Господь на меня с милосердьем взглянул,
И бедности прах он с меня отряхнул.
Господь милосерд и премудр, если вход.
Закроет один, то другой – отопрет.
Господь справедлив. Возводя бедняков,
Карает богатых и злых гордецов».

Муравей

Послушай-ка случай из жизни святых,
Итти если хочешь дорогою их.
Однажды, пшеницы купивши, домой
Ее притащил шейх Шибли прелестной.
Раскрывши, увидел, что мечется в ней
Растерянно взад и вперед муравей.
Не спал он, жалея бедняжку до слез,
А утром на прежнее место отнес,
Сказав: «Милосердья не будет, коль я
К родимым местам не верну муравья».
Смятенные души, о друг, успокой,
И будешь утешен счастливой судьбой.
Как чудно сказал этот стих Фердовси –
О господи, душу поэта спаси! –
«Влачащего травку не тронь мураша,
Ведь полон он жизни, а жизнь хороша!»
Лишь может один бессердечный злодей
Желать, чтоб несчастный страдал муравей.
Ах, ежели волю насилиям дашь,
Растоптан ты будешь врагом, как мураш.
Свеча с мотыльком жестока и грозна,
И что ж? – Одиноко сгорает она!
Конечно, сильнее ты многих людей,
Но есть ведь и тот, кто тебя посильней!

О щедрости и великодушии

Будь щедр, и уловишь людские сердца,
Оставь лишь для зверя тенета ловца.
Будь добр, обходителен даже с врагом –
Аркана сего не рассечь и мечом.
Противник, увидев и ласку, и честь,
Забудет свою озлобленную месть.
Не делай же зла, и замолкнет вражда,
Сев злобы добра не родит никогда.
С друзьями ты ежели дерзок и крут,
Конечно, они от тебя убегут,
А если к врагу подойдешь ты любя,
Приятелем станет твой враг для тебя.

Рассказ

Я встретил однажды в пути молодца,
Бежит, а за ним поспешает овца.
«Нехитрое дело, – сказал я, – ну что ж?
Ее ты на привязи сзади ведешь».
Ошейник он тотчас же сдернул, и вот
Принялся он бегать и взад, и вперед,
Овца же за ним по пятам. Ведь ячмень
И травку он сам ей давал каждый день.
Вернувшись на прежнее место, юнец
Промолвил, ко мне обратись: «О мудрец!
Тут дело не в привязи. Это – обман,
Но держат щедроты овцу, как аркан».
Коль ласку встречает в погонщике слон,
Едва ль на него нападет, разъярен.
Будь добр и со злыми. Ведь пес, если сыт,
Исправно владенья твои сторожит.
Ведь барс присмиреет и станет ручным,
Коль дважды покормится сыром твоим.

Рассказ

Раз некто калеку-лису увидал,
Увидев, на господа вмиг возроптал:
«Для твари безногой ну что за житье,
Откуда достанет и корм, и питье?»
Лищь это подумал, как льва увидал,
Был в пасти у зверя убитый шакал.
Пожрал этот хищник добычу, а все
Остатки достались калеке-лисе.
Столкнувшись с подобным же случаем вновь,
И видя господню к творенью любовь,
Решил наш дервиш многомысленный впредь,
На промысел божий надеясь, сидеть.
Ведь львов многомощных и то, наконец,
Питает всегда вседержитель-творец.
Так, руки сложа, он сидел, убежден,
Что будет накормлен создателем он.
Однако не шел ни родной, ни чужак,
От глада дервиш превратился в костяк.
Терпенье иссякло, рассудок угас,
Но, к счастью, раздался таинственный глас:
«С безногой лисицы берешь ты пример.
Нет! Льва избери образцом, лицемер!
Таким будь, как лев, чтоб от трапез твоих
Остатки могли напитать и других.
Кто силен, как лев, но как эта лиса
Беспомощным стал, тот презреннее пса.
Добычу бери, наделяя других,
Отнюдь не надеясь на милости их.
Работай, покуда имеешь в руках
Ты силу – и взвесят твой труд на весах.
Будь мужем – трудись для себя и других,
Не будь прихлебателем трапез чужих.
Несчастным поддержки протягивай длань,
А помощи ждать от других перестань.
Господь только тем помогает, кто сам
Готов постоянно помочь беднякам».
К щедротам, к даяньям лишь умный готов,
Не ждите щедрот от безмозглых голов.
Блажен в этом мире и в том только тот,
Кто полон к творениям божьим щедрот.
Близ города Кеша однажды один
Погонщик верблюдов промолвил: «О сын,
Кормись близ богатых и щедрых: они
Не любят сидеть за обедом одни».

Подвижник-скряга

Жил в Азии Малой подвижник. Речист,
Учен, родом знатен и жизнию чист.
Прослышав о нем, я отправился в путь
С толпою друзей, чтоб на мужа взглянуть.
Подвижник был рад иноземным гостям,
Радушную встречу устроил он нам.
Но много имея богатых жилищ,
И злата, и нив, был он щедростью нищ.
Он был в обращенье и ласков, и благ,
Но пуст был и холоден в кухне очаг.
Всю ночь он молился, усерден зело,
Не спали и мы – животы подвело!
Чуть утро хозяин является к нам
С приветом, расспросами, с лаской к гостям.
Меж нас находился один весельчак,
Который ответил хозяину так:
«Созвучьем лобзанье лишь мило своим
Со словом „питанье”, которое чтим.
Сапог не целуй, но корми, а потом
Хотя б ты ударил меня сапогом».
Блажен только тот, кто стяжательству враг,
А постник бессонный, но черствый – не благ.
Вот так же татарин на страже стоит –
Хоть очи бессонны, да сердце в нем спит.
О да! Святость – в милости. Это усвой,
А хладная речь – барабан лишь пустой!
Тот будет блажен, кто взыскует во всем
Лишь тайного смысла, забыв о пустом.
Дает лишь идея значенье словам,
Поступки, слова без идеи – лишь хлам!

Рассказ о Хатэме Тайском

Я слышал, что Тайский Хатэм скакуна
Имел вороного среди табуна.
Он легкостью – ветер, а ржанием – гром,
Мгновеннее молнии в беге своем.
Он камни разбрасывал из-под копыт –
Не туча ли вешняя с градом летит?
Пустыня ему, как вода кораблям;
За лётом его не поспеть и орлам.
О щедром Хатэме молва и хвала
До слуха царя Византии дошла:
«В щедротах Хатэму подобного нет,
А лошади равной не видывал свет».
Сказал царь везиру: «Прекрасна молва,
Но нет доказательств того, что права;
Хочу получить я такого коня,
И если отдаст он его для меня,
Поверю тому, что высок его сан,
А нет, так молва – лишь пустой барабан».
В далекий Йеменский отправлен был край
Посланник со свитою к племени Тай.
Над мертвой землею в слезах небосвод,
Но ветер весенний вновь жизнь ей несет;
Под ливнем весенним усталый посол
Со свитою поздно к Хатэму пришел;
Им злата Хатэм предложил и сластей
И тотчас коня заколол для гостей.
Здесь сутки пробыв, до Хатэма довел
Свое поручение царский посол.
Услышав об этом, был щедрый таит
Расстроен, взволнован и духом убит.
«Ах, раньше о просьбе своей почему ж
Ты мне не сказал, о мой доблестный муж?
Здесь только вчера для тебя, о посол,
Сего быстроногого я заколол.
В тот вечер не мог я до пастбищ дойти,
Был ливень и мрак, залило все пути,
Что было мне делать? А ночью вчера
Стоял лишь мой верный скакун у шатра.
Ужель мог хозяин стерпеть, о мой друг,
Чтоб мучили гостя и глад, и недуг?
Пускай пропадает мой конь вороной,
Лишь добрая слава была бы со мной».
Сказал и посланников царских затем
Осыпал подарками щедрый Хатэм;
Достигло об этом известие в Рум,
И молви восторженной вызвало шум.
Но это не все о Хатэме. Сейчас
Еще занимательней будет рассказ.

Рассказ о Йеменском царе и Хатэме

Не помню я, кто-то рассказывал мне
О некоем князе в Йеменской стране;
Никто с ним сравняться не мог из царей,
Он всех превзошел добротою своей;
Он мог прозываться бы тучей добра:
Кругом изливал он дожди серебра;
Кто имя Хатэма при нем поминал,
В уныние сердце его повергал:
«Мне слушать доколь про сего хвастуна?
Где власть, где владенья его, где казна?»
Однажды роскошный устроил он пир,
Гостей угощая под музыку лир;
Вдруг кто-то Хатэма назвал, а другой
О нем отозвался с большой похвалой;
Осилил тут князя завистливый пыл –
Убийц подослать он к Хатэму решил:
«Доколь будет жив ненавистный таит,
Дотоле не сделаюсь я знаменит».
И вот, чтоб с Хатэмом покончить, пошел
К становьям таитским зловещий посол.
В дороге попутчика он получил;
Попутчик был юн, обхождением мил,
Речист, образован, приятен лицом,
К себе пригласил он посланника в дом,
Его обласкал, предоставил ночлег,
И был очарован им злой человек.
Стал утром упрашивать гостя юнец:
«Будь добр, погости хоть немного, отец!»
Ответил: «О друг, не могу я, прости!
Я важное дело имею в пути».
Но юноша молвил: «Его не таи –
К твоим приложу я усилья мои».
Ответил посол: «Поделиться я рад:
Такие, как ты, знаю – тайну хранят.
Так слушай. Быть может, известен тебе
Хатэм благородный, угодный судьбе.
Йеменскому князю, не ведаю чем,
Но стал ненавистен сей славный Хатэм.
Я послан теперь за его головой,
Хатэма ты мне укажи, милый мой!»
Юнец рассмеялся: «Хатэм – это я.
Рази! Что же медлишь? Вот шея моя!
Нисколько не думаю я о борьбе,
Препятствовать я не желаю тебе».
И так говоря, он склонился главой.
Посол, уничтоженный жертвой такой,
Простерся вдруг ниц и, поднявшись опять,
Стал руки и ноги его целовать,
Отбросил он саблю, и лук, и колчан
И молвил, смиренно склонивши свой стан:
«Ах, стал бы, убивши тебя, как злодей,
Ничтожнее баб я во мненьи мужей!»
Тут обнял Хатэма он, кроток, смирен.
Простившись, обратно пустился в Йемен.
По хмурому виду властитель прочел,
Что волю его не исполнил посол.
«Что нового, – задал ему он вопрос, –
Хатэмову голову что ж не принес?
Быть может, противник, бесстрашен и смел,
Напал, и отбить ты его не сумел?»
Приветствуя князя, посланец тогда
Простерся пред ним и воскликнул:
«О да! Нашел я Хатэма. Был доблестен он,
Красив, обходителен, мил и учен,
В нем встретил избыток душевных я сил,
Он мужеством также меня победил,
Он, щедрости тяжким навьючив тюком,
Меня поразил милосердья мечом».
Тут князю посланец о всем рассказал,
И тот разразился потоком похвал,
Мешок запечатанный злата затем
Послал он Хатэму и молвил: «Хатэм
Поистине славы отмечен клеймом,
И правда все то, что глаголят о нем».

Рассказ о пророке Мохаммеде и дочери Хатэма

Во время посланника божьего знай,
Ислама не приняли в племени Тай.
Пророк в наказанье к ним двинул отряд
И пленников много забрал, говорят.
Безжалостно он приказал убивать
Безбожных, отвергших небес благодать.
Из пленниц одна заявила: «Я – дщерь
Хатэма, а если не веришь, проверь.
Меня пощади, господин! Мой отец –
Величья души и добра образец».
Смягчился Мохаммед от женщины слов,
Избавить ее повелел от оков,
На прочих же пленников, жалость презрев,
Решил беспощадный обрушить он гнев.
Тогда обратилась жена к палачу
С рыданьем: «Предай и меня ты мечу!
Ужели свободой воспользуюсь я,
Меж тем как мои погибают друзья?»
Хатэмовой дочери горестный крик
До слуха посланника божья достиг,
Он всех из-за женщины этой простил:
«Немало в сем племени доблестных сил!»

Еще о щедрости Хатэма

Старик заглянул раз в Хатэмов намет,
Прося одолжить ему сахару лот;
Хатэм, услыхавши мольбу старика,
Дал сахару тотчас ему полвьюка.
Жена закричала: «Так много к чему?
Сказал он, что лота довольно ему!»
Услышавши это, Хатэм ей в ответ
Воскликнул со смехом: «О племени цвет!
Он просит немного, но ты невзначай
Забыла о щедрости племени Тай».
Велик сей Хатэм, но таким же, как он,
Явился пред нами в потоке времен
Бу-Бекр, сын Саада Зенги, чья рука
Всегда утоляет алчбу бедняка.
Прибежище подданных, радуйся, царь!
Тобой да упрочится веры алтарь!
Шираз наш родимый под властью твоей
Стал Греции и Византии славней.
Ведь если бы не жил на свете Хатэм,
О племени Тайском забыли б совсем.
Досель жив в преданиях сей человек,
И ты знаменитым пребудешь вовек.
Хатэм подвизался, чтоб славу снискать,
А ты, чтоб небес обрести благодать.
Ах, добрая память навеки жива,
И также бессмертны поэта слова!

Рассказ

Завяз раз у путника в глине осел,
И путник от этого в ужас пришел.
Пустыня, и ливень, и холод суров,
И ночь опустила свой черный покров.
Что делать? Зажегся в нем ярости пыл,
Он брани ужасной потоки излил
На всех и на все, на врагов, на друзей,
На шаха – властителя тех областей…
А царь тот как раз проезжал в стороне
Со свитой своею, верхом на коне.
Услышал он ругань – стерпеть нету сил,
А всякий ответ только б сан уронил.
На дерзкого грозно властитель воззрел:
«Кто этот смутьян, что так дерзок и смел?»
Вельможа к царю обратился: «Вели
Стереть поносителя с лика земли».
Но царь в это время заметил как раз,
Что путник в беде и что ослик увяз.
К бедняге проникся сочувствием он,
Хотя перед этим и был разъярен,
Дал денег, конем заменивши осла, –
Что может быть лучше? Добро против зла! –
Тут путнику кто-то сказал: «Ты – счастлив,
Я, право, дивлюсь, что остался ты жив».
Ответил: «Меня разъярила беда,
А царь милосердным быть должен всегда».
Насильем на злобу легко отвечать,
Но к злым милосердие – вот благодать!

Рассказ

Однажды богач пред одним бедняком,
Ругаясь, захлопнул ворота в свой дом.
Куда оставалось итти бедняку?
Он горько заплакал, присев в уголку.
Услышавши плач, проходивший слепой
Спросил о причинах печали такой.
Поведал, обильные слезы точа,
Бедняк о насилии злом богача.
Слепец же сказал: «Не кручинься о том.
Тебя покормлю я, со мною пойдем!»
В жилище к себе он дервиша привел,
Его усадил он за убранный стол.
Дервиш, напитавшись, воскликнул: «Творец,
Тебе да поможет прозреть, о слепец!»
В ту ночь потекла у слепого слеза,
А утром открылись, прозрели глаза.
Волнуясь, твердили о том стар и мал:
«Слепец наш – не чудо ли? – свет увидал!»
Достиг этот слух и того богача,
Который прогнал бедняка сгоряча.
К прозревшему он обратился: «Открой,
Как чудо такое случилось с тобой?
Как свет ты увидел во тьме слепоты?»
Ответил: «Не я в слепоте был, а ты!
Ты был близоруким безумцем. Увы,
Хомаем ведь ты пренебрег для совы!
Мне дверь человеком была отперта,
Которого ты не пустил в ворота.
Лобзай под стопами у праведных прах,
И свет просветленья заблещет в очах.
Глазной этой мази не знают никак
Те люди, в ком слепы и сердце, и зрак».
Услышал сие возлюбивший корысть
И руки в отчаяньи принялся грызть:
«Ах, сокол чуть-чуть не попался мне в сеть,
Его я спугнул, дал к тебе улететь!»
Коль жадности зуб изострил ты, как мышь,
Напрасно поймать среброкрылого мнишь.
Коль помощи жаждешь от божьих людей,
В служении им ты себя не жалей.
Различным пернатым приманку бросай,
Быть может, к тебе попадет и Хомай.
Мечи в разны стороны стрелы, и дичь,
Быть может, удастся случайно достичь.
Из сотни одной попадаешь стрелой.
Глянь, раковин сколько! Но перл лишь в одной!

Рассказ

Раз сына в дороге отец потерял;
Он ночью стоянку кругом обыскал.
Повсюду расспрашивал: тут или нет,
Во тьме наконец отыскал этот свет!
Придя после поисков долгих в шатер,
Вступил с караванщиком он в разговор:
«Ты знаешь ли, как мой сынок был найден?
Кого б я ни встретил, я думал, то – он».
Все мудрые ищут прилежно весь век –
Быть может, найдется в толпе человек.
Чтоб сердце найти, сколько схваток с судьбой!
Ах, сколько шипов ради розы одной!

Рассказ

С короны царевича, в сумерках, лал
Среди каменистого места упал.
Сказал сыну царь: «В темноте, о мой сын,
От камней простых отличишь ли рубин?
Сей щебень обследуй внимательно весь,
Пусть трудно найти, но рубин этот здесь».
Мудрец меж ничтожных и темных людей
Похож на такой же рубин средь камней.
И если муж избранный с шайкой невежд
Смешался, о друг, не лишайся надежд.
Стерпевши докуку от всех дураков,
Избранника встретишь в конце ты концов.
Взгляни на того, кто любовию пьян, –
Его не страшат ни вражда, ни обман.
Улыбчив, как полураскрытый гранат,
Как роза шипами, не рвет он наряд.
Напасти сноси терпеливо, любя,
Хотя б целый свет ненавидел тебя.
Любви исступленной смиреннейший раб
Во мненьи твоем и ничтожен хотя б,
С презреньем свой взгляд на него не коси –
Он может быть избранным на небеси.
Пускай он ничтожен, порочен на взгляд,
Быть может, пред господом вышним он свят.
Познания дверь перед тем отперта,
Пред кем запирают домов ворота.
Кто в жизни и нищ, и презренен, пред тем
Широко откроются двери в Эдем.
Коль ты из достойных и мудрых людей,
Целуй у царевича руку скорей.
Сейчас он в забвенье, но близится срок –
Возвысивши верных, воссядет высок.
Не жги стебель розы осенней в огне,
Коль хочешь цветов от нее по весне.

Скупой отец и расточитель-сын

Один человек, хоть и был он богат,
Боялся, скупясь, самых маленьких трат.
В свое удовольствие жить не хотел,
А также не делал и добрых он дел.
Сребро он и злато держал под замком,
А сам был того и другого рабом.
Однажды он прятал под землю добро,
А сын подглядел, притаившись хитро.
Он вынул оттуда припрятанный клад
И золото стал расточать, тароват.
У щедрых не держится злато: рукой
Одной получив, расточают другой.
Скупец был проделкою той разорен,
Предался отчаянью, горести он.
Он платья распродал иль отдал в заклад,
А сын между тем был и весел, и рад.
Терзался отец и не спал по ночам,
А сын говорил, предаваясь пирам:
«Коль злато под спудом, не все ли равно,
Лежит ли там камень простой иль оно?
В погоне за золотом рушат гранит,
Чтоб был ты с друзьями и весел и сыт;
Но, право, бесцелен добытчиков труд,
Коль злато добытое прячут под спуд».
Не диво, коль смерти желает твоей
Семья, если был бессердечен ты с ней,
Наследством твоим насладиться хотят,
Когда упадешь ты, как с гор водопад.
Взгляните на скрягу! Не правда ли, он
Сидит, точно клад стерегущий дракон?
Богатства не тронут, покуда над ним
Тот кладохранящий дракон невредим,
Но будет низвергнут он смерти пращой,
И люди разделят тот клад меж собой.
Собравши богатство, используй скорей,
Пока ты не сделался пищей червей.
Коль ты прозорлив и разумен, следи –
Полна назиданья поэма Са’ди,
И если его не отринешь ты речь,
Насущную пользу сумеешь извлечь.

Рассказ о ничтожном благодеянии и великой награде

Один человек, пожалев старика,
Купил благодарность ценой медяка,
Но позже свершил преступление он
И был властелином на смерть осужден.
По случаю казни волненье умов,
Народ любопытный на кровлях домов.
Был тут же и нищий. Что ж видит? О страх!
Его благодетель под стражей, в цепях.
О том подаянии вспомнил старик,
В нем глас состраданья к бедняге возник,
И крик исступленный он поднял тогда:
«О люди! Султан наш скончался! Беда!»
Кричал он и руки ломал над главой.
Услышавши крик сей, турецкий конвой
С испуганным воплем, себя по лицу
И в грудь ударяя, помчался к дворцу;
Примчались к султанским палатам стремглав
И видят, что царь их по-прежнему здрав.
Преступник меж тем в суматохе сбежал,
А схваченный старец пред шахом предстал.
Спросил его шах: «Отвечай мне, старик,
Что значил безумный и дерзкий твой крик?
Я верой и правдою правил страной,
Зачем же народу грозил ты бедой?»
Бестрепетно шаху ответил дервиш:
«О ты, что со славой над миром царишь!
От криков моих не страдал ты ничем,
Несчастного спас я от казни меж тем!»
Властитель был речью такой изумлен,
И старцу простил прегрешение он.
А бедный преступник меж дебрей и скал,
На каждом шагу спотыкаясь, бежал.
Спросил его встречный: «Поведай, о друг,
Как мог ты от казни избавиться вдруг?»
Ответил бежавший: «Меня – то не ложь –
Спасла благодарность за доданный грош».
Ведь в землю затем зарывают зерно,
Чтоб пищу давало голодным оно.
Смотри, сколько пользы порой от гроша,
От камешка пал Голиаф, не дыша.
Сей мысли пророка и честь, и хвала,
Что щедрость и благо – гонители зла.
Поэтому в царстве Бу-Бекра Зенги
Не знают о том, что такое враги.
Всем миром владеть я желаю тебе,
Чтоб мир приобщился счастливой судьбе,
Ведь в царстве твоем благоденствует люд
И розы без терний колючих цветут.
В сем мире ты тень от лучей божества,
И память пророка в тебе так жива.
А если не всеми ты признан, о шах,
Что ж? Тайны не всем открывает Аллах!

Рассказ

Раз некто во сне увидал страшный суд.
Вопит в исступленьи и в ужасе люд.
От зноя земля – раскаленная медь,
Мозги у людей начинают кипеть.
Лишь в муже едином смятения нет –
Он в платье избранников божьих одет.
«Скажи, о избранник, – тут спящий воззвал, –
Кто в пользу твою на суде показал?»
Ответил: «Пред дверью моею лоза
Росла, и под ней утомленно глаза
Смежил божий странник, нуждой изможден.
Проснувшись, взмолился к создателю он:
«Сего человека спаси, о мой бог!
Он мне отдохнуть от страданий помог».
Ах, снова напомнил мне этот рассказ
Владыку, под чьим управленьем Шираз.
Под сенью его весь ширазский народ
Над скатертью благ и вкушает и пьет.
Кто щедр, тот – плодовое древо садов,
Другие ж – бесплодное древо для дров.
Бесплодное древо, срубивши, сожгут,
Плодовое древо всегда берегут.
О, многие лета тебе! Каждый день
Даришь ты плоды и богатую тень!

О недостойных милосердия

Я много сказал здесь о щедрости слов,
Но знай, что не всякий достоин даров.
Да будет злодей разорен и казнен,
Стервятник лихой оперенья лишен.
Своих ненавистников ведая цель,
Злодеев оружьем снабдишь ты ужель?
Исторгни колючий кустарник, о шах,
И только заботься о древе в плодах.
О шах, только тех назначай к должностям,
Кто ласков и чуток и добр к беднякам,
Но милостив к злобным не будь потому,
Что зло нанесешь ты народу всему.
Пожаром грозящего бойся огня:
Ведь лучше единая смерть, чем резня.
Коль ты снисходителен будешь к ворам,
Как будто бы путников грабишь ты сам.
Казни, чтоб простыл от насильника след.
Насилье насильнику лучший ответ!

О милости к недостойным. Рассказ о жене и муже

Осиный на кровле заметивши рой,
Хозяин хотел его сбросить долой.
Жена возразила: «Не трогай ты их,
Бедняг не сгоняй ты с местечек родных».
Послушался муж. Но однажды напал
На женщину рой миллионами жал;
По дому, по кровле металась она,
От боли вопя. Муж сказал ей: «Жена,
Сама ты сказала мне: ос не тревожь,
Все вопли и стоны теперь для чего ж?»
Кто злому поможет, тем самым, поверь,
Он людям готовит немало потерь.
Заметив злой умысел, острым мечом
Покончи немедля с народным врагом.
Не может быть пес так же чтим, как и гость,
Достаточно, ежели бросишь ты кость.
Прекрасно сказал селянин: «Тяжелей
Навьючивать надо строптивых коней».
О сне безмятежном и думать когда ж,
Коль вовсе ленив и небдителен страж?
В военное время тростник лишь для пик,
А сахарный нам бесполезен тростник.
Добро не для всех. Одному – серебро,
Другого учи, сокрушая ребро.
Постройку на зыбком песке ты не строй:
Обрушиться может она над тобой!
* * *
Страдальцы любви, я завидую вам.
Знакомы вам язвы, знаком и бальзам!
Вы нищи, презрев и богатство, и власть,
Вам жизнь украшают надежда и страсть,
Вы пьете бестрепетно чашу тревог.
Вы пьяны словами: «Не я ли ваш бог?»
Для пьяных похмелия муть – вот беда!
И к розе в шипах острых путь – вот беда!
Но горькую чашу злосчастия ведь
Вы ради любимого рады стерпеть,
Не ропщет, кто страсти цепями пленен,
И путы порвать не старается он.
Хотя и безвестны сии бедняки,
Духовной путины они знатоки;
Упреки снося, пьяны страстью бредут:
Охваченный страстью, вынослив верблюд.
К их счастью пути не ищи: скрыт он тьмой –
Так мраком окутан источник живой.
Снаружи так жалок их вид, но внутри,
Как в городе с ветхой стеной – алтари.
Сгорает в огне мотыльком, кто влюблен,
Как червь шелковичный не вьет он кокон,
Всегда от довольства мечты далеки, –
Он жаждой томится на бреге реки.
Не мню, чтоб широко разлившийся Нил
Безмерную жажду его утолил.
Земное, как мы, полюбив существо,
Всецело любви предаем естество.
От милых ланит мы в безумьи весь день,
И ночью пред нами любезная тень.
Коль видим любимого мы пред собой,
Ничтожен и жалок нам мир остальной.
Коль злато наш друг презирает, оно
Становится глине иль праху равно.
Ах, мы на людей остальных не глядим,
Все сердце всецело захвачено им!
Все время в очах обожаемый лик,
А очи закроем – он в сердце возник.
Не в силах мы жить без сего существа,
И нам безразличны упреков слова.
Захочет он душу из тела извлечь –
Бестрепетно, радостно ляжем под меч.
Ах, если над душами власть такова
Земного, подобного нам, существа,
Что ж думать о тех, кто любови иной
Захвачен, затоплен всесильной волной?
Для высшей любви те пожертвуют всем,
И мир весь для них и не нужен, и нем.
Для истины свой позабудут народ,
Плененные кравчим, расплещут свой мед.
Нет средства от этих страданий и мук,
Скрывают они ото всех свой недуг.
«Не я ли ваш бог?» – в их сердцах навсегда,
Навеки в их душах ответное – да.
Отшельников ноги во прахе пустынь,
Но в душах пылает огонь благостынь.
Как ветер, незримы и живы, как он,
Как камень, тверды, молчаливы, как он.
Их чистая, утром пролившись, слеза
Мгновенно от сна омывает глаза.
В ночи, до упада загнавши коней,
Они об отсталости плачут своей.
Любви и страданью предавшись, они
Не знают различья: где ночи, где дни.
Творца красоты до конца возлюбив,
Они позабыли о тех, кто красив.
Красу в оболочке находят глупцы,
Лишь в сущности ищут ее мудрецы.
Взяв чашу с блаженным экстаза вином,
Забудьте о мире и этом, и том.

Рассказ

Один попрошайка настолько был смел,
Что к царскому сыну любовь возымел.
Его охватил лихорадочный пыл,
Безумные грезы лелея, бродил,
Стоял на пути, точно столб верстовой,
Иль вслед за конем он бежал, как шальной.
От слез под ногами у нищего грязь,
Все сердце изранил несчастному князь.
Придворная челядь, прознавши о том,
Ему запретила ходить пред дворцом.
Ушел он, но можно ль осилить любовь?
И к царским палатам вернулся он вновь.
Побоями нищего встретил слуга:
«Твоя чтобы здесь не ступала нога!»
Бежал и вернулся. Усердие слуг
Напрасно, коль отнял спокойствие друг.
Хоть муху и гонят, опять и опять
Все ж будет на сахар она прилетать.
Сказал ему некто: «Послушай, чудак,
Ужель для тебя так приятен тумак?»
Ответил дервиш: «Не пристало рыдать,
Побои от друга – одна благодать!
Придет ли взаимность, придет ли вражда,
Но чувство мое неизменно всегда!
Ах, если и здесь угнетает печаль,
Ужель принесет избавление даль?
Терпеть нету сил, и порвать не могу,
Забыть нету сил, и бежать не могу.
Я крепко привязан к порогу палат,
Я – гвоздь у шатра, а любовь – как канат.
Не лучше ль погибнуть в огне мотыльку,
Чем кануть во мрак, пустоту и тоску?» –
«А если ударит човганом сплеча?» –
«Что ж? Буду човгану я вместо мяча!» –
«А если взнесет он отточенный меч?» –
«Так что же? Пусть голову сносит он с плеч!
Я, право, не знаю, о друг, что со мной?
Венец иль топор над моей головой?
Меня к терпеливости ты не зови,
Смиренью, забвенью нет места в любви!
Когда б даже стал как Иаков я слеп,
Все ждал бы узреть, как Иосиф мой лен.
На мелочь обидеться может ужель
Изведавший страсти пленительный хмель?»
Раз стал он у князя лобзать стремена,
Тот гневно назад осадил скакуна,
Но нищий воскликнул, смеясь: «От меня
Зачем повернуть захотел ты коня?
Разгневался ты, о мой князь, на кого?
В ничто обратилось мое существо.
И если грешу я – виновен не я;
Тобою наполнена сущность моя.
И если я дерзко лобзал стремена,
В поступках природа моя не вольна.
С тех пор как огонь сей зажегся в крови,
Все отдал я в жертву несчастной любви.
Меня ведь убил ты стрелами очей,
К чему еще саблей грозишься своей?
Валежник сухой подожги и ступай,
А лес осужденный пылает пускай!»

О самозабвении в любви

Под звуки чарующей музыки раз
Пустилась плясунья прелестная в пляс.
Огонь ли пылавших в собраньи свечей,
Иль пыл от сердец восхищенных людей
Ей платье поджег и ее испугал.
«Не бойся, – один из влюбленных сказал. –
Смотри, у тебя обгорела пола,
Мое же все сердце сгорело дотла».
Слиянья с любимым познай благодать,
Забыв между ним и собой различать!

Рассказ

«У старца, – поведал мне странник один, –
В пустыню спасаться отправился сын.
Отца он в кручину разлуки вовлек,
И это поставили сыну в упрек.
Я позван был другом, – ответил аскет, –
Родных и друзей для меня больше нет,
Божественный образ увидел мой взор
И все остальное – лишь призрак с тех пор.
Укрывшись сюда, не пропал я, о нет!
За тем, что утратил, пошел я вослед“».
В сем мире есть некая кучка людей,
Сочтешь их за ангелов иль за зверей.
Как ангелы, хвалят немолчно творца,
Как звери, бегут от людского лица.
В них мощь, в них и слабость, – безумье и
И ясность рассудка, и пьянственный шум.
То чинят лохмотья в смиреньи они,
То жгут их, кружась в исступленьи, они.
Забыв о себе, позабыли других,
Никто не допущен к радениям их.
Всегда в исступленьи их разум, а слух
Упорно ко всем увещаниям глух.
Но утка не может в воде утонуть,
Огонь саламандре не страшен ничуть.
Хоть нищи добром, да богаты душой,
Бредут в одиночку пустыней сухой.
Они далеки от обычных дорог,
У них лишь одно устремление – бог!
Они на людей не похожи никак,
Под рясой которых безверья кушак.
Приятны, полезны они, как лоза,
А мы хоть и в рясах, но лжем за глаза.
Их внешность груба, неприглядна, строга –
Так раковин створки таят жемчуга.
Есть люди: по виду – созданье небес,
Но в их оболочке скрывается бес.
В них нету души: избегай сих людей,
В них кожа одна да скрепленье костей.
Не в каждой груди трепетанье души,
Рабы для владыки не все хороши.
Коль жемчугом станут все капельки рос,
На рынке им будет набит каждый воз.
Кто истинно к богу стремится, тому ль
Потребна неверная поступь ходуль?
Словами: «Не я ли ваш бог» опьянен,
До судного дня будет помнить их он.
Ничто устрашить бы его не могло:
Любовь, точно камень, а страх, как стекло!

Рассказ о владычестве любви

Жила в Самарканде девица одна,
Не речи, а сахар роняла она.
Блеск солнца затмивши своей красотой,
Подвижников строгих смущала покой.
Как будто, создав ту девицу, творец
Явил наивысший красы образец.
Пойдет ли – следят все влюбленно за ней,
Пожертвовать рады душою своей.
Бродил постоянно за ней по пятам
Влюбленный один. Увидав его там,
Раз дева воскликнула гневно: «Конец
Надеждам своим положи, о глупец!
Ты мне на глаза попадаться не смей,
Не то распростишься ты с жизнью своей!»
Сказал ему некто: «Довольно, забудь!
Доступней предмет поищи где-нибудь.
Ты здесь ничего не добьешься, меж тем
От горя-тоски пропадешь ты совсем».
Услышал влюбленный безумец упрек,
И с тяжким стенаньем в ответ он изрек:
«О, пусть обнажит беспощадный кинжал,
О, пусть бы во прах я, сраженный, упал.
Прохожие скажут тогда надо мной:
Сражен он жестокой любимой рукой.
Умолкни, меня не брани, не порочь:
Не в силах уйти от любимой я прочь,
К отказу от страсти меня не зови,
Себя пожалей, коль не знаешь любви.
Оставь же меня. Я готов ко всему,
Я с радостью смерть от любимой приму.
Ночами бываю я жертвой огня,
Но утро опять возрождает меня.
Ах, если умру у нее на глазах,
То с ней повстречаюсь я в райских садах!»
Не бойся любви, к ней навстречу иди:
Сраженный любовью, воспрянул Са'ди.

Притча

Вскричал убиваемый жаждою: «Ах,
Блажен, кто теперь утопает в волнах!»
Сказали ему: «Одинаков конец –
От жажды ль придет, от воды ль, о глупец!»
Ответил: «О нет! Погибая средь вод,
Уста омочить я успел бы вперед.
Кто жаждет, тот бросится в воду, забыв
О том, что назад не вернется он жив».
За милого, любящий, крепко держись,
Коль смерти захочет твоей, согласись.
Чтоб райского стал ты достоин житья,
Пройди через ад отреченья от «я».
Бывает трудом хлебороб угнетен,
Но, жатву собравши, покоится он.
На пиршестве страсти блажен только тот,
Кто в руки заветную чашу возьмет.

Рассказ

Вот что повествуют путей знатоки,
Бродяги-провидцы, цари-бедняки:
Однажды в мечеть попрошайка-старик,
Прося подаяния, утром проник.
«Послушай, ведь здесь не жилище людей, –
Сказали ему, – здесь канючить не смей!»
Спросил попрошайка: «Так чей же сей дом?
Ужель бессердечны живущие в нем?»
«Умолкни, – сказали ему, – не греши
В дому господина вселенской души».
Взглянул на михраб, на лампады старик
И издал при виде их горестный крик:
«Как горько отсюда пускаться мне в даль,
От этих дверей удаляться как жаль!
Нигде не встречал я отказа мольбам,
Ужель мне откажут входящие в храм?
Нет! Здесь протяну я просительно длань
И верю: никто мне не скажет – «отстань!»
Остался и, длань простирая вперед,
Как нищий, в мечети он жил целый год.
Но вечером как-то бедняга постиг,
Что смертный к нему приближается миг.
Его осветили свечой в ранний час –
Как утром светильник, старинушка гас.
Шептал он (прислушайтесь к этим словам):
«Толцытесь, и двери отверзятся вам».
Коль истин взыскуешь, исполнися сил;
Ах, разве бывает алхимик уныл?
Ведь злата потерю готов он стерпеть
В надежде, что золотом сделает медь.
Все можно на злато купить, но ценней
Нет вещи, чем близость к любимой своей.
Но если любимая мучит тебя –
Ищи, и другая утешит, любя.
Напрасными муками сердце не мучь –
Огонь сей погасит живительный ключ.
Но если нет равной по прелести ей,
Терпи и довольствуйся долей своей.
Тогда лишь с мучителем сердца порви,
Коль можешь утешиться ты без любви.

Рассказ

Очей некий старец всю ночь не смыкал
И утром молитвенно к богу взывал.
Но голос таинственный молвил в ответ:
«Бесплодны моленья твои, о аскет!
Господь не услышал твой стон и мольбу,
Ступай и оплакивай злую судьбу».
И снова всю ночь промолился старик;
Догадливый молвил ему ученик:
«К чему же напрасно стараться теперь?
Сия пред тобой не отверзется дверь».
Кровавые слезы струя по лицу,
С отчаяньем старец ответил юнцу:
«О юноша! Здесь бы я зря не стоял,
Когда бы другую дорогу я знал.
Коль другу уехать желанье пришло,
Я сзади рукой ухвачусь за седло.
Тогда лишь от двери уйду я, поверь,
Коль будет другая доступная дверь.
Я знаю: на эту наложен запрет –
Что ж делать? Иного ведь доступа нет».
Так молвив, на всякую жертву готов,
Поник он. Но с неба послышался зов:
«Хоть ты недостойно, неправедно жил,
Приди! Постоянством стал богу ты мил».

Рассказ

Про мужа одна молодая жена
Отцу говорила, печали полна:
«Ужель ты потерпишь, чтоб мой муженек
Меня на печальную долю обрек?
Поверь, о родитель, страдать никому,
Как мне, не приходится в нашем дому.
Мы рядышком с ним, как двоешка-миндаль,
Должны бы делить и восторг, и печаль,
А он между тем вечно мрачен на вид,
Улыбкой меня никогда не дарит».
Внимательно в жалобу дочери вник
И молвил почтенный и мудрый старик:
«Тебя красотою пленил он, о дочь,
Что ж делать? Печаль ты должна превозмочь».
Коль милому в мире подобного нет,
Терпи, ибо с ним разлучаться не след.
О, как убежишь от того, кто с тобой
Мгновенно покончит, кивнув головой?
Склонись перед богом. Он твой господин,
Над всею вселенной хозяин один.

Рассказ

Однажды хозяин раба продавал,
Я слышал, как горестно раб простонал:
«Хозяин рабов и получше найдет,
Но я-то найду ли подобных господ?»

Рассказ

Жил в Мерве пленительный врач. Он в сердцах
Царил, как царят кипарисы в садах.
Но был равнодушен он к чарам своим,
А также к страданьям пленившихся им.
Я слышал слова чужестранки больной:
«С тех пор, как я вижу его пред собой,
К чему исцеленье? Хворать я хочу:
В болезни я буду поближе к врачу».
Как часто на ум выдающийся власть
Свою налагает любовная страсть!
Всевластно над ним торжествует любовь,
И к жизни воспрянуть не может он вновь.

Рассказ о победе любви над разумом

Перчатки железные некто надев,
Решил, что его не осилит и лев,
Но зверь так насел на сего чудака,
Что силы не стало, ослабла рука.
Ему закричали: «Крепись, не робей!
Ударь рукавицей его посильней!»
Но, зверем измятый, бедняк возопил:
«Перчатка, увы, не прибавит мне сил!»
И разум пред страстью любовной, поверь,
Вот так же, как эти перчатки и зверь.
Хотя б ты доспехи носил на плечах,
Ослабнешь бесславно во львиных когтях.
Коль любишь, отбрось рассуждения ты:
Ведь мяч, о читатель, – игрушка лапты!

Рассказ

Вступили в супружество двое людей
Из родственных двух именитых семей.
Супруга довольной казалась вполне,
Но муж отвращенья был полон к жене.
Супруга к нему устремлялась душой,
Но хмурился муж, раздраженный и злой.
Рядилась жена, чтобы муж полюбил,
А он у создателя смерти просил.
К нему обратили старейшины речь:
«С женой разведись и ее обеспечь».
Пришел он в восторг: «Вот счастливый конец –
Вернуться к свободе за сотню овец!»
Узнала об этом красотка-жена,
От горя свой лик изъязвила она:
«В сто тысяч голов пусть сулят мне стада,
Но милого мне не забыть никогда!»
Не будь соблазненным усладой мирской, –
Лишь в близости к другу обрящешь покой.

Притча

Спросили страдальца любви: «Отвечай:
Твое устремление ад или рай?»
Ответил: «Меня вопрошаешь к чему?
Что другу понравится, то и приму».

Меджнун

Спросили Меджнуна: «Что сталось с тобой,
Ты больше не ходишь в наш стан кочевой?
Ужель позабыта тобою Лейла,
И в сердце Меджнуна другая вошла?»
Несчастный страдалец расплакался вдруг:
«Зачем ты меня истязаешь, о друг?
И так на душе безысходная боль,
Зачем еще сыплешь на раны ты соль?
Разлука – не признак забвенья, друг мой,
К разлуке судьба принуждает порой».
«Доверь мне, – сказал собеседник в ответ, –
Могу передать я любезной привет».
«Не надо, – ответил, – ты нас пожалей,
Совсем о Меджнуне забудь перед ней».

Махмуд и Аяз

Сказал враг Махмуда: «Скажу без прикрас,
Совсем некрасив ведь хваленый Аяз.
Ах, может ли розу любить соловей,
Коль нету ни красок, ни запаха в ней?»
Сказали Махмуду об этих словах,
И молвил, сердито нахмурившись, шах:
«Аяз не телесной мне мил красотой,
Но нравом своим и прекрасной душой».
В пути раз верблюд не осилил подъем,
Упал, и разбилась шкатулка с добром.
Пришпоривши лошадь, умчался Махмуд, –
Пускай приближенные все разберут.
Из всадников каждый туда поскакал,
Чтоб жемчуг себе захватить или лал.
Остался без свиты Махмуд-властелин,
За ним устремился Аяз лишь один.
Спросил его шах: «Из добра моего
Что взял ты?» Ответил Аяз: «Ничего.
Вослед за владыкой погнал я коня.
Ах, долг мой дороже богатств для меня!»
Вещественных благ если ищешь, любя.
Не милого любишь ты, знай, а себя.
Коль рот твой от алчности будет открыт,
Для слуха глагол сокровенный молчит.
Ведь истина – это роскошный чертог,
А похоть и страсть – пыльный облак дорог.
Закрыт этой пылью прекрасный дворец,
Его ты не видишь, хоть ты не слепец.

Рассказ

Бродил я со старцем Фарьябской земли,
И к морю в Магрибе мы с ним подошли.
Имея дирхем, на корабль я был взят,
На старца же крикнули грозно: «Назад!»
Скупой капитан состраданья не знал,
И отдали негры-матросы причал.
Я горько заплакал от тех неудач,
Но крикнул мне старец со смехом:
«Не плачь! Меня проведет над глубинами тот,
Кто этот корабль над пучиной ведет».
Не сон ли, не призрак ли это? Средь волн
Стоит он. Молитвенный коврик, как челн.
Взволнованный этим, всю ночь я не спал,
А он поутру предо мною предстал:
«Чего ты дивишься? Всесилен ведь бог,
Он мне переплыть через море помог».
Как можно дивиться тому, что святой
Проходит чрез воду иль пламя живой?
Не знающих страха и резвых ребят
Всегда матерей попеченья хранят.
Вот так же господь охраняет людей,
Угодных ему, от огня и зыбей.
От пламени им Авраам был спасен,
От Нильских глубин Моисея спас он.
Ведь если поддержит искусный пловец,
По Тигру плывет, не колеблясь, малец.
Но коль загрязнил ты и дух свой, и плоть,
Тогда берегись! Не поможет господь!
Довольно блуждать по тропинкам ума!
Стремись только к богу. Все прочее – тьма!
Ведь ясно? Но слушай, что скажет иной
Придира и умник, качая главой:
«Коль мир наш – ничто, что ж такое тогда
И люди, и птицы, и тварей стада?»
Умно ты спросил. Но послушай, мой свет,
Что молвлю тебе я на это в ответ:
Поля, океан, небосвод и гора,
И люди, и бесы, и духи добра
Так малы пред богом, что мы бытием
Едва ль прозябание их назовем.
Как грозен морей взбаламученных вид!
Как солнце безмерно высоко горит!
Но знай: духовидцев возвышенный взор
Объемлет такой безграничный простор,
Что солнце покажется меньше зерна,
А семь океанов – как капля одна.
Царь славы поднимет свой стяг – и весь мир
В ничто превращается, жалок и сир.

Рассказ

Однажды помещику с сыном в пути
Пришлось через лагерь султанский пройти.
Здесь витязи с саблей, с секирой в руках,
В атласных одеждах, в златых кушаках,
Там ловкие лучники царских ловитв,
Метатели стрел для охот или битв.
Одни все в шелку и в парче удальцы,
На прочих достойные шаха венцы…
На пышность и блеск любовался юнец,
Вдруг видит – совсем изменился отец,
Смутился, понурился, весь побледнел,
Сторонкой пройти незаметно хотел.
Сказал ему сын: «О отец, ведь в своей
Деревне ты всех именитей, властней.
Чего же ты здесь приуныл, как дервиш?
Чего, как осиновый лист, ты дрожишь?»
«Да! Власть я имею, – ответил отец, –
Но ей за пределом деревни – конец».
Ах, так же все сильные мира дрожат,
Достигнув предвечного царствия врат!
Имеющий власть в деревушке своей,
Опомнись! В гордыне пустой не косней!
Услышавши мысль иль хотя бы намек,
Подхватит Са’ди, глянь – и в притчу облек!

Светляк

Наверно, в садах замечал ты в ночи:
Блестит червячок, точно пламя свечи;
Спросил я: «О ты, озаряющий тьму,
Куда ты скрываешься днем, не пойму?»
Во прахе рожденный смиренный червяк
На это ответил, послушайте как!
«Я вовсе от солнца не прячусь, о нет!
Да только при солнце не виден мой свет».

Рассказ

Раз в Сирии бунт подавляли войска,
Схватив, на допрос повели старика.
Цепями окованный, тот человек
Сказал – слов его не забуду вовек:
«Когда б не позволил верховный судья,
Свершилась бы разве неправда сия?
Злодеев моих полюбить я готов,
Ведь это сладчайший послал сих врагов.
Ах, люди – ничто! Все от бога всегда:
Величье и радость, позор и беда».
Коль горько лекарство, не морщься, о друг
Ведь зелье сие исцелит твой недуг.
Что врач назначает, прими и не плачь,
Недужный бывает ли сведущ, как врач?

Рассказ

Поэт стал Саада Зенги восхвалять.
(Да будет над прахом царя благодать!)
Был щедро осыпан подарками он
И в царский роскошный наряд облачен.
Но вот на одном из червонцев слова:
«Господь – наше все», прочитал он едва,
Как, весь взволновавшись, дареный наряд
Сорвал и в пустыню бежал безогляд.
Спросил его некий пустынник: «О друг,
В чем дело? Чего взволновался ты вдруг?
Сначала ты прах лобызал пред царем,
Зачем же бежал от него ты потом?»
«Сперва пред людьми я, – поэт отвечал, –
В надежде и в страхе, как тополь, дрожал.
Реченье “Господь – наше все” я потом
Прочел и теперь не нуждаюсь ни в ком».

Рассказ

Был некто во власти любви, как и я,
Такую же муку терпел, как моя.
Он мудрым когда-то считался, и вот
Считать его стал за безумца народ.
Но все притеснения легко он сносил:
Так много в любви почерпаем мы сил.
Глава опускалась под молотом бед,
Как шляпка гвоздя, но не плакал он, нет!
Так много любовных мечтаний, и столь
Мучительна сердца влюбленного боль,
Что были обиды ему нипочем,
Кто тонет, тот мало напуган дождем.
Кто любит, тот твердо готов перенести
И смертные муки: ах, что ему честь!
Раз ночью, принявши красавицы лик,
На ложе к любовнику дьявол проник.
Проснулся влюбленный, грехом осквернен,
Нечистым себя для молитвы счел он.
Свершить омовенье помчался бегом,
Но за ночь источник окован был льдом.
Желая добра, кто-то крикнул: «Постой,
Умрешь ты от этой воды ледяной!»
Со стоном влюбленный ответил ему:
«О друг, замолчи, увещанья к чему?
Я эту красавицу так полюбил,
Что дольше терпеть не имею я сил:
Ни ласки, ни жалости нет у нея,
Ах, до смерти, друг мой, измучился я!»
Господь нас из глины, друзья, сотворил,
И душу бессмертную в нас он вложил.
О, как же не чтить нам господень приказ,
Коль щедрости столько излил он на нас?

Рассказ

На флейте играя, красивый юнец
Сжигал восхищением много сердец.
За это родитель его попрекал,
Бранился и флейту, случалось, сжигал.
Но вечером как-то прислушался он
И сына игрой был в тот раз восхищен.
Воскликнул он: «Флейту сжигал я в огне,
А ныне огонь разгорелся во мне!»
Ты знаешь ли, в пляске зачем круговой
Дервиши махают руками порой?
Они открывают наитья врата,
А мир отстраняют, ведь мир – суета!
В восторге любовном коль пустишься в пляс,
Всем телом твоим пусть владеет экстаз.
Допустим: искусный пловец ты, но все ж,
Едва ли одетым ты в воду пойдешь.
Приличия, чести одежды долой,
Чтоб лучше сумел ты бороться с водой.
Приманки мирские, как путы, порви,
Тогда лишь достигнешь слиянья в любви.

Рассказ о мотыльке и свече

Раз дал мотыльку кто-то добрый совет
Любви отыскать поскромнее предмет.
«Пред гордой свечой увиваться тебе ль?
Ищи же другую, доступную цель.
Не страшен огонь саламандре одной,
В сей битве любовной потребен герой.
Сильнейшего в схватке ужель победишь?
От солнца летучая прячется мышь.
Смешно уповать на любовную связь,
Коль милый враждует с тобой, не таясь.
Никто не поддержит тебя, мотылек,
От всех ты услышишь один лишь упрек.
Коль нищий посватает царскую дочь,
Прогонят его с поношеньями прочь.
Воззрит ли свеча на тебя? Ведь, горя,
Она привлекает вниманье царя.
Красуясь в придворном, блестящем кружке,
Не вспомнит она о тебе, бедняке.
Им светит она, весела и нежна,
Тебя же, беднягу, сжигает она».
Внемли, мотылек что ответил тогда:
«Ах, если сгорю я, ну что за беда?
Я стал и без этого жертвой огня,
Огонь этой страсти обуглил меня.
Я знаю, смеется она надо мной.
Но что же мне делать, коль отнят покой?
Пойми: ведь в огонь я бросаюсь не сам –
Покорен я страсти влекущим цепям.
Я издали видел ее на окне
И весь загорелся, хоть не был в огне.
Бессильны упреки, властительна страсть,
Пред милой я рад бездыханным упасть.
Ведь я и при жизни ничто перед ней –
Совсем уничтожиться жажду скорей.
И если я стану добычей огня,
Быть может, жестокая вспомнит меня…
Ты мне говоришь, чтобы, бросив свечу,
Нашел бы я ношу себе по плечу.
Но разве ты скажешь: умолкни, не ной,
Тому, кто опасно ужален змеей?
Пред тем, кто не в силах исполнить совет,
О друг, красноречие тратить не след.
Коль выронил всадник поводья из рук,
Ужель закричишь ты: “Потише, мой друг!”
В Синдбадовой книге читал ты иль нет:
“Любовь, точно пламя, как ветер – совет”.
От ветра огонь полыхает сильней,
А тигр от ударов становится злей.
Желая добра, все ж подругу подстать
Напрасно ты мне предлагаешь искать.
Нет! С равными время свое не губя,
Стремись только к тем, кто достойней тебя.
Кто истинно любит – идет, не боясь,
Его не утешит доступная связь.
Лишь только я страсти почувствовал пыл,
Я в этот же миг о себе позабыл.
Тот жертвы боится, кто любит себя,
Любовники жертвуют жизнью, любя.
Коль смерти для всех неизбежен приход,
Пусть лучше любимая сразу убьет.
Пусть лучше меня убивает она.
Коль гибель для всех все равно суждена,
К чему дожидаться назначенных дней?
Умру я в ногах у любимой моей».
* * *
Из праха нас бог сотворил. О рабы,
Склоните же к праху пред господом лбы!
Не жадничай. Блага чужого не тронь.
Из праха рожден ты, – не будь, как огонь.
Вздымается пламя, грозя и паля,
Меж тем как смиренно простерлась земля.
Из спеси огня духи зла изошли,
Но создан Адам из смиренной земли.

Притча

Из тучи раз капля скатилась одна
И, море увидев, была смущена:
«Безбрежен простор океана, а я?
Что значит здесь жалкая доля моя!»
И так на себя со смиреньем смотря,
Вдруг сделалась перлом, достойным царя,
И волей небес обрела благодать –
Жемчужиной в царском венце воссиять.
Смирившись, высоко была взнесена,
Исчезнуть стремясь, жизнь прияла она.

Рассказ

Сошел с корабля раз на греческий брег
Достойный один молодой человек.
Спознали в нем мыслей и чувств высоту,
И был он в дервишеском принят скиту.
Сказал раз ему настоятель: «Во храм
Ступай и оттоль убери сор и хлам».
Услышав приказ, тотчас вышел мюрид,
Но больше совсем не вернулся он в скит.
О том рассудили меж братии так:
«Знать, службой гнушается этот чужак».
И кто-то из служек, его повстречав,
К нему обратился: «Ведь ты был неправ.
Бежать, о гордец, от служенья нельзя,
Служенье смиренное – к богу стезя».
Тут послушник бывший, заплакав, в ответ
Промолвил: «О друг дорогой, о мой свет!
Вошел я в мечеть. Сора не было в ней.
Знать, сор заключался в особе моей.
Поспешно я вышел оттуда тогда,
Чтоб скверности там не осталось следа».
Смирись, о вступивший на подвига путь,
И кроме смиренья о всем позабудь.
Ах, если ты к небу стремишься, смирись:
По лестнице этой поднимешься ввысь.
Склонись униженно пред богом во прах,
Ведь долу склоняется ветка в плодах.

Рассказ

Раз вышел из бани – тот день был Байрам
Честной Баязид, шейх из града Вистам.
В то время как он направлялся домой,
Над ним кто-то высыпал чашку с золой,
Испачкав чалму и власы мудреца,
Но молвил он, прах отирая с лица:
«Ах, что мне зола! Для меня все равно:
На адский огонь осужден я давно».
Кто праведен, тот беспощаден к себе.
Не внемлет господь себялюбца мольбе.
Величье отнюдь не в надежде пустой,
Не в спеси, не в призрачной славе земной.
Принизившись здесь, воспаришь в небесах,
За гордость же будешь низринут во прах.
Не любит господь гордецов. Трепещи!
Коль хочешь величья, его не ищи.
У тех благочестья напрасно искать,
Кто видит лишь в благах мирских благодать.
Коль дух твой высоких взалкал степеней,
С презреньем глядеть не моги на людей.
Ведь нечего думать о том, чтоб мудрец
Склонился пред спесью твоею, гордец.
И высшая степень, по-моему, в том,
Чтоб люд о тебе отзывался добром.
Ведь, если надменен с тобой кто-нибудь
Из равных, одобришь ли это? Ничуть!
И так же к тебе отнесутся, пойми,
Коль будешь спесив и надменен с людьми.
Высокую степень иль должность заняв,
Не смейся над теми, кто сир и без прав.
Высокопоставленный может упасть,
И вот перейдет к угнетенному власть.
Пусть ты безупречен, пусть грешен Са’ди,
Но все же его не брани, пощади.
Один за святилища взялся кольцо,
Другой в кабаке попивает винцо.
Но вдруг богомола господь не взлюбил,
А бражник, быть может, создателю мил,
Он дверь покаянья отверзет ему,
Меж тем как святоши мольбы ни к чему.

Нищий правовед и судья

Раз бедный законник явился к судье,
Явился и сел на почетной скамье.
Сердито судья на беднягу взглянул,
А пристав пришел, за рукав потянул:
«Вставай, недостоин ты здесь восседать.
Сядь ниже, иль вовсе отправишься вспять.
Почетного места достоин не всяк,
Ведь место сие – уважения знак.
Я вижу, что ты устыдился теперь
И к мерам другим не прибегну, поверь.
Кто скромно садится на месте своем,
Того не изгонят оттоль со стыдом.
Забудь о местах именитых людей,
Быть львом не старайся, коль нету когтей».
И вспомнились мудрому мужу тогда
Несчастная доля его и нужда.
Он вздох из груди безнадежный извлек,
Смиренно поднялся и сел в уголок.
Меж тем обсужденья настала пора,
И прения начали прав доктора.
Мгновенно меж них возгорелась вражда,
Твердили настойчиво: «нет» или «да»,
Как будто в палате судилищной той
Свели петухов на отчаянный бой.
Один, как хмельной, бесновался во зле,
Другой кулаком колотил по земле.
Все более путался спор их и вот –
Запутался так, что ни взад, ни вперед.
Тогда-то, смущенье свое одолев,
Воспрянул законник-бедняк, точно лев,
И молвил: «Борцы за господний завет,
Мужи, откровенья хранящие свет!
Ведь доводы мудрые в споре важней,
Чем сила и крепость гортаней и шей.
Внемлите! Я в этих делах не простак».
Сказали ему: «Говори, если так».
Тут речью своей, как печаткой кольца,
Отметил мудрец правоведов сердца.
В пустые прикрасы не вдавшись ничуть,
Предмета затронул он самую суть,
И, кончивши речь, ото всех он собрал
Обильную жатву горячих похвал.
Он правил конем красноречья лихим,
Увязшим ослом был судья перед ним.
Одежду судейскую сняв и чалму,
Судья захотел передать их ему:
«Я сразу твой сан не сумел распознать,
Я встречи тебе не устроил подстать.
Как жалко, что ты при таланте таком
Находишься, друг, в положеньи плохом».
Тут пристав, приблизившись к мужу, ему
С почетом судейскую подал чалму,
Но молвил он, дар отстранивши рукой:
«Тщеславья и гордости путы долой!
Как завтра останусь средь бедных людей
Я в этом тюрбане длиной в пять локтей?
Ведь если муллою меня назовут,
Презренен мне бедный покажется люд.
Вода ключевая чиста и светла,
В каком бы сосуде она ни была.
Главу украшает величье ума,
А вовсе не пышная в складках чалма.
Пусть пышной чалмой голова обвита,
Что толку, коль будет, как тыква, пуста?
Чалмой, бородой не кичись, голова, –
Из хлопка чалма, борода – как трава.
Ведь ежели в муже прекрасен лишь вид,
Пускай он, подобно картинке, молчит.
Во что бы ни стало ко власти не рвись, –
Сатурн высоко, но зловеща та высь.
Тростник для циновок хоть вырос велик,
Но сахарный все же ценнее тростник.
Пусть пышная свита идет за тобой,
Что толку, коль будешь ты слаб головой?
Стеклянная бусина молвила так,
Когда ее поднял какой-то чудак,
За жемчуг приняв:,Всякий, знающий толк,
Отбросит меня. Не клади меня в шелк“.
Улитка, которая в розах сидит,
Ничем не отлична от прочих улит.
Тот лучше не стал, кто в богатстве процвел,
Осел в чепраке дорогом, все ж осел».
Так он говорил. Красноречья водой
С души он смывал раздражения зной.
Обиженный резко всегда говорит, –
Коль враг твой упал, пусть он будет добит.
Воспользуйся, ежели случай хорош, –
Злодей коль повержен, его уничтожь.
Судья оглушенный приник и притих
И только из книги божественной стих
«Поистине день сей тяжел» он шептал,
Да руки кусал да глазами сверкал.
А бедный законник в тот миг из суда
Ушел, по себе не оставив следа.
Волненье возникло и спрашивал всяк:
«Откуда явился сей дерзкий чужак?»
Расспрашивал пристав: видал кто иль нет
Мужчину таких и таких-то примет?
И некий ответил ему гражданин:
«Так сладко сказать мог Са’ди лишь один».
Ответ сей прекрасен, и прав этот суд,
Коль горькую истину сладкой зовут!

Рассказ о покаянии царевича

В Гяндже жил царевич в минувшие дни
Такой нечестивец, что бог нас храни!
Однажды он, пьяный, явился в мечеть
И начал там песню бесстыдную петь.
Меж тем находился на месте своем
Мудрец именитый во храме святом,
Среди почитателей рьяных своих, –
Ведь мудрые всюду находят таких.
От пьяных бесчинств забулдыги-юнца
Стеснились печалью и мукой сердца.
Но если неверен властителя путь,
Найдется ль смельчак, чтоб его упрекнуть?
Чеснок ведь пахучее розы. Кимвал
И лиру, и арфу всегда заглушал.
Все ж если воздействия путь не закрыт,
Сидеть безучастным калекою – стыд.
Пусть немощна длань, пусть бессилен язык,
Но нравственной силою мудрый велик.
И вот к мудрецу почитатель один,
Смиренно склонившись, воззвал: «Господин,
Взмолись же, – ведь мы без влиянья, без сил,
Чтоб дерзкого пьяницу бог поразил.
Молитва и пламенный вопль мудреца
Сильней топора и меча-кладенца».
Подвижник, услышав такие слова,
Взмолился: «О господи, царь естества!
Ты князя младого спаси, сохрани
И даруй ему беспечальные дни».
Тут кто-то воскликнул: «Зачем, не пойму,
Желаешь ты благ нечестивцу сему?
Кто блага злодею желает, ведь тот
Беду призывает на добрый народ!»
Ответил мудрец: «Не волнуйся, о друг,
Ты смысла не понял, усвоил лишь звук.
Хотел я, чтоб бог к покаянью призвал
Царевича. Людям я зла не желал.
Ведь тот, кто пред богом покается, знай,
Тот внидет в господень сияющий рай.
Пусть бросит он радость пиров и вина
Для жизни, что вечного счастья полна».
Возвышенной мудрости полный глагол
До слуха царевича кто-то довел.
Услышал – и облаком грусти глаза
Затмились, и в них показалась слеза,
Тогда как на сердце зажегся костер,
И долу смущенный потупился взор.
И вот – в покаяния двери стучась –
Послал мудрецу приближенного князь:
«На помощь притти соизволь. Пред тобой
Готов я покорно склониться главой».
Отправился к царским палатам мудрец,
Вошедши, он взором окинул дворец.
Светильников много, сластей и вина,
Хмельными гостями палата полна.
Кто был без сознанья, кто чуть под хмельком
Кто пел, ендову наливая вином.
Тут слышится пенье, рокочет струна,
Там кравчий кричит: «Ну-ка, выпьем до дна!»
Здесь всякий рубиновой влагою пьян,
Арфистки, как арфа, сгибается стан.
Смежает глаза и склоняется вниз
Здесь каждый, и бодро глядит лишь нарцисс.
Сливается лютни с тимпанами звон,
И слышится флейты страдальческий стон.
Но князь приказал – оземь все и в куски.
И вмиг вместо шума – безмолвье тоски.
Поломаны лютни и арфы вконец,
Мгновенно забыл о напеве певец.
Забросан камнями украшенный стол,
Конец всем сосудам и кубкам пришел.
Из схожего с уткой сосуда вино
Течет, как утиная кровь, все равно.
Беременной долго была сулея,
Вмиг дочь родилась – золотая струя.
Бутылка, увидев, что ранен бурдюк,
Кровавые слезы роняет, как друг…
Но князь, не довольствуясь тем, приказал
Весь новыми плитами вымостить зал
Затем, что отмыть не могла б никогда
Тех винных, рубиновых пятен вода.
Не диво, что был и бассейн сокрушен –
Вином пропитался достаточно он.
С тех пор, коль бралась чья за лиру рука,
Как бубну, давали ему тумака.
Арфист ли являлся достаточно смел,
Вмиг, лютне подобно, он трепку имел.
А что же касается князя, то он
Стал строгим подвижником с этих времен.
А раньше? Как часто во гневе отец
Приказывал сыну: «Опомнись, юнец!»
Но сын не боялся оков и угроз,
И пользу глагол мудреца лишь принес.
Но если бы резок тогда и суров
Был глас мудреца: «Отвратись от грехов!»
Вином и гордынею пьян, разъярясь,
Убил бы подвижника вспыльчивый князь.
Рычащего льва не удержишь щитом,
Пантеру едва ль испугаешь мечом.
Врага одолеешь ты лаской своей,
А резкостью ты оттолкнешь и друзей.
Не будь же суровым и жестким, о брат,
Смотри: к наковальне безжалостен млат.
С властителем резок не будь никогда, –
От этого будет одна лишь беда.
Да будет со всяким покладист твой нрав,
Кто б ни был он: властен иль сир и без прав.
Ведь слабого добрая речь подбодрит,
А гордый, быть может, почувствует стыд.
Удачу дает только добрая речь,
А резкая – злобу лишь может навлечь.
Учись сладкоречью, о друг, у Са’ди,
Злонравцу угрюмому молви: уйди!

Продавец меда

Был некий торгующий медом купец
Прекрасен и молод – мученье сердец.
Он строен был дивно, и больше, чем мух,
Всегда покупателей было вокруг.
И если бы яд продавал он, народ
Такую отраву считал бы за мед.
А некто увидел, как бойко дела
Его развивались, и – зависть взяла.
Усердно он занялся этим трудом,
Но, медом торгуя, был уксус лицом.
Весь город избегал он, клича народ,
Но даже и муха не села на мед.
И за день добыть не сумев ни гроша,
Вернулся домой утомлен, чуть дыша,
Угрюм, точно грешник пред страшным судом
Иль узник, расстроенный праздничным днем.
Жена ему молвила: «Если твой вид
Угрюм, то и мед у тебя загорчит».
Нрав добрый – одна из небесных отрад,
Злонравцу ж дорога указана в ад.
И теплой, речною напиться водой
Все ж лучше, чем этой струей ледяной.
Коль сложена скатерть и в складках чело,
Обед у такого хозяина – зло.
Угрюмо, о друг, не нахмуривай лба,
К злонравцу безжалостна будет судьба.
Допустим, что золотом ты не богат,
Так что ж, как Са’ди, ты не ласков, о брат?

Рассказ

Однажды гуляки хмельного рукой
Был за ворот схвачен подвижник честной.
Не поднял в защиту обиженный длань,
Безропотно снес он побои и брань.
Его упрекнули: «Не муж ты – о стыд! –
Никто бы не вынес подобных обид».
Подвижник, сему порицанию вняв,
На это ответил: «О нет, ты не прав!
Разорван мой ворот рукой драчуна –
Для схватки со львом чья десница сильна?
Я трезв и разумен, и мне ли под стать
С хмельным забиякою в драку вступать?»
Для мудрого внятен лишь этот закон:
На зло добротою ответствует он.

Рассказ

Однажды напал на пустынника пес,
Укусы жестокие старцу нанес,
Без сна он томился от боли всю ночь.
Сo старцем-отшельником жившая дочь
Сказала ему, негодуя, в упрек:
«Собаку и сам укусить бы ты мог».
Сквозь слезы тогда рассмеявшись, в ответ
Промолвил отшельник дочурке: «Мой свет,
Конечно, нашлось бы для этого сил,
Но рот свой, о дочь, я тогда б осквернил.
Ах, если бы мне угрожали мечом,
Не стал бы я все-таки грызться со псом.
Пусть злом отвечает невежда на зло,
Но с мудрым случиться того не могло».

Рассказ

Жил некогда муж – знаменит добротой.
Был раб у него в услуженьи дурной:
Власы в беспорядке, лицом некрасив,
Лица выраженьем противен и лжив,
Подобно змее ядовит его рот,
Над всеми уродами был он урод.
От запаха потных подмышек его
Слезились глаза у него самого.
Придется ли стряпать – он хмурится, зол,
А подан обед – с господином за стол
Всегда он садился… и жаждой хотя б
Хозяин томился – бездействовал раб.
Ни бранью не справишься с ним, ни дубьем.
И ночью, и днем возмущал он весь дом.
То кур он в колодезь загонит, то двор
И дом убирая, рассыплет он сор.
Пугает наружностью добрый народ,
Пойдет ли за делом каким – пропадет.
Раз некто сказал господину: «К чему
Ты терпишь такого раба, не пойму.
Оплошности сносишь и грубый ответ,
Ведь, право, не стоит он этого, нет!
Раба отыскать я получше могу.
На рынок сведи ты дурного слугу,
И если медяк лишь дадут за него,
Бери, ведь не стоит сей раб ничего».
Услышавши это, хозяин-добряк
Ответствовал другу: «О друг, это так!
Дурен этот малый, ленив и лукав,
Но мой только лучше от этого нрав.
От парня сего до конца претерпев,
Смирять научусь нетерпенье и гнев».
Сначала терпение горько, но плод
Терпения сладок бывает, как мед».

Рассказ о подвижнике Мэ’руфе

Чтоб следовать мог ты Мэ’руфу в пути,
Сначала познаньем себя просвети!
Однажды, я слышал, его посетил
Один чужестранец. Болезнен и хил,
Без краски в лице, без волос – в чужаке
Держалась чуть жизнь на одном волоске.
Он на ночь остался, раскинул кровать
И стал беспрестанно вопить и стонать.
Всю ночь напролет он не спал и другим
Заснуть не позволил стенаньем своим.
Он был полумертв, но, сварливый и злой,
Все жил он, других убивая хулой.
Вставал и ложился, вопил, причитал
И всех окружающих тем разогнал.
Остались в дому лишь Мэ’руф прелестной,
Да жены его, да пришелец больной.
Мэ’руф по ночам не ложился: всю ночь
Ходил за больным, а дремоту гнал прочь.
Но был он ночами без сна истомлен,
И вечером как-то свалил его сон.
Усталые вежды едва он смежил,
Как начал браниться больной что есть сил:
«Презренье, проклятие людям таким:
Их вера, их честь – лицемерье и дым.
Под чистою рясой скрывают свой блуд,
Под видом святош лицемерят и лгут.
Задремлет бездельник, съев сытный обед,
И дела ему до недужного нет!»
И так продолжал он Мэ’руфа ругать
За то, что осмелился тот задремать.
Мэ’руф снес ругательства, кроток и тих,
Но жены в хареме услышали их,
И молвила мужу одна: «О глава,
Ты слышал ли нищего-плаксы слова?
Скажи же ему: уходи, не терзай
И где-нибудь в месте другом умирай.
Пусть будут почтенны благие дела,
К злонравцу участье не хуже ли зла?
И вместо подушки пусть будет кирпич
Для тех, кто для ближних, поистине, – бич.
Не будь же внимателен к злым. Лишь дурак
Сажает деревьев ростки в солончак.
Тебя отвратить от добра не хотим,
Лишь просим: добра не оказывай злым.
Уместны ль к злонравцу любовь и привет?
Ласкают ведь кошек, но псам ласки нет.
А пес благодарный ведь лучше, ей-ей,
Таких непризнательных, злобных людей.
Коль злому окажешь вниманье – на льду,
Который растает, записывай мзду.
Об этом больном не радей. Ведь таких,
Как этот дервиш, не видала я злых».
Услышавши эти упреки, Мэ’руф
Ответил, с улыбкой на женщин взглянув:
«Ступайте, покойтесь в своем терему,
Безумствовать ради безумца к чему?
От боли меня он и клял, и бранил,
Но этою бранью мне сделался мил».
Ах, выслушать нужно проклятия тех,
Кто тяжким страданием вводится в грех!
Коль в жизни ты видишь любовь и покой,
Терпи от обиженных злою судьбой.
Коль ты, точно клад охраняющий змей,
Всю жизнь просидишь, позабыт меж людей
По смерти ты будешь. Но если взрастил
Ты щедрости древо – тем станешь им мил.
Глянь: в городе Керхе обилье гробниц,
Но лишь пред Мэ’руфовой – падают ниц.
Вельможи горды, но неведомо им,
Что только смиренный поистине чтим.

Рассказ

Подвижника нищий, нахален и смел,
Просил о подачке. Но тот не имел
В то время ни гроша. Был пуст кошелек:
Разбрасывал деньги сей муж, как цесок.
Назад попрошайка пошел разъярен
И начал порочить подвижника он:
«Беда! Скорпиону подстать лицемер!
Страшитесь прикрытых милотью пантер!
Свернутся, как кошки, уткнувши носы,
Но дичь лишь увидят – воспрянут, как псы.
Невыгодно дома им быть, и в мечеть
Приходят, чтоб лучше в плутнях преуспеть.
Дорожный грабитель живет удальцом,
А эти воруют трусливо, тайком.
На платье и черных, и белых заплат
Нашьют, а в казне и в амбарах хранят
Большие богатства… О злые лжецы,
Бродяги, пройдохи, плуты-продавцы!
Во храме дряхлы и слабы, но взгляни,
Как пляшут во время радений они!
К чему лицемеры свершают намаз?
Скакали бы, пели, пускались бы в пляс.
Как жезл Моисея, похожи на сук –
В прожорливых змей превращаются вдруг.
Что мудры они и воздержны, весь свет
Они убедили, но этого нет.
Хоть в рубище сами одеты, но глянь
Убранство их жен – с Эфиопии дань.
Из всех предписаний, что издал пророк,
Блюдут время сна лишь да ужина срок.
Их чрево едою различной весьма
Набито, как будто дервиша сума.
Но, впрочем, ругать их довольно. Ведь я
И сам из дервишей. То – наша семья».
Так он говорил. У злонравца всегда
К достоинствам, к доблести – злая вражда.
Ведь тот, кто бесчестен, стыдом не томим,
Коль ближнего честь опорочена им.
Ту брань услыхал и до старца довел
Один ученик. О, напрасный глагол!
Пускай нас бранят, но о ругани той
Кто нам передаст, тот – приятель плохой.
Стрельнул в меня некто из лука. Стрела
Упала, нисколько не сделавши зла.
Зачем же ее ты ко мне притащил,
Ведь этой стрелою меня ты пронзил?
Подвижник, о ругани той услыхав,
С усмешкою молвил: «Ну что же? Он прав.
Да только он не был достаточно зол,
Мои прегрешенья не все перечел.
Он лишь полагает, но ведаю я
О том, как безмерна греховность моя.
Знаком этот странник со мною лишь год,
Меж тем как моим прегрешениям счет
Уж семьдесят лет. И узнать только мог
О них грешный я да всеведущий бог.
И, право, он был снисходительней всех,
Коль думал, что в этом лишь только мой грех.
Свидетелем коль на суде будет он,
Мне ль ада бояться? Я буду прощен.
Скажу я хулителю: «Список пиши
Порокам моей многогрешной души».
Таков-то вступивший на истинный путь –
Стрелам испытаний подставил он грудь!
Он сбросил с главы самомненья колпак –
Достоинства блещет на темени знак.
Терпи же, пусть шкуру сдирают с тебя,
Ведь мудрые сносят беду не скорбя.
Из праха их, знай, если слепят сосуд –
Хулители камнем клевет разобьют.

Рассказ

Нередко царь Сирии Мелик-Салех
Ходил на заре, неизвестен для всех,
Как всякий араб, с полускрытым лицом
По рынку, по улицам, с верным рабом.
Для тех, над которыми пала беда,
Он был справедливым владыкой всегда.
Зашел раз в мечеть он и видит – в углу
Лежат двое нищих людей на полу.
Бессонною ночью измучены, взгляд,
Как хамелеоны, за солнцем стремят.
Один из них молвил другому: «Суда
Последнего время наступит когда,
Коль кто из надменных, спесивых царей,
Свой век проводящих средь нег и страстей,
Поднимется вместе с несчастными в рай,
Совсем из гробницы не встану я, знай.
Ведь рай – это сирых и бедных приют
За то, что мы горем опутаны тут.
Добра от царей много ль видим мы здесь?
Ужель вместе с ними в блаженную весь
Мы внидем? Я череп пробью сапогом
Салеху, коль к раю мы вместе придем».
Как только властитель к дервиша словам
Прислушался, тотчас покинул он храм.
Лишь солнце в сияньи полдневных лучей
Поднялось, дремоту прогнав от очей,
Послал за дервишами царь и, на трон
Воссев величаво, приветил их он.
С них пыль нищеты и тяжелых забот
Отмыл он дождем благодатных щедрот.
Терпевшие глад и от холода дрожь,
Уселись они меж князей и вельмож.
Ходившие в рубище, с нищей сумой –
Богато одеты, вдыхали алой.
И молвил из бывших дервишей один:
«О царь, над вселенною всей властелин!
К почету приходят ценою заслуг,
А в нас что за доблесть увидел ты вдруг?»
Салеху понравился этот вопрос,
Улыбкой расцвел и в ответ произнес:
«О нет, не из тех я, кто, спесью своей
Исполнившись, гонит несчастных людей.
Ты также свое помышленье забудь,
Чтоб мне преградить ко спасению путь.
Раскрыл я врата примиренья теперь,
И ты предо мной не захлопывай дверь».
Старайся и ты быть таким же! Коль ты
Обласкан судьбой, не гони бедноты.
Кто добрых стремлений не сеял, ведь тот
Плод райского древа вовек не сорвет.
Собой коль не жертвуешь – счастье оплачь:
Лишь рвенья човганом добудешь сей мяч.
Увы, не заблещешь, как светоч живой,
Коль ты себялюбья наполнен водой.
Чтоб людям ты светочем истинным был,
Излей из груди, как свеча, блеск и пыл.

О том, как самодовольные бывают обмануты в надеждах

В науке о звездах весьма не лишен
Был некто познаний. Гордыней хмелен,
К Гушьяру направил однажды он путь –
Совета спросить и талантом блеснуть.
Вотще. Отвратился Гушьяр от него,
Из знаний своих не открыл ничего.
Когда ж, потерпев неудачу, гордец
Собрался в дорогу, промолвил мудрец:
«Тщеславьем ты полн. Но немыслимо, знай,
Дополнить сосуд, коль он полон чрез край.
Ты полн и пустым отправляешься вспять,
Пустым приходи, чтоб познанья принять».
Чтоб был ты познаньями полн, как Са’ди,
Свободным от гордости в мире броди.

Рассказ

Разгневан, от шаха служитель сбежал
И долго от поисков всех ускользал,
Потом, позабывши и гнев и боязнь,
Вернулся и отдан был шахом на казнь,
И меч из ножон кровожадный возник –
Так в жажде уста выставляют язык.
Взмолился казнимый: «О боже, молю:
Не надо возмездья за гибель мою.
Мне милостей много оказывал шах,
Доволен я был и удачлив в делах.
Спаси его, боже. На радость врагу
Его не наказывай ты за слугу!»
Об этом лишь слух до владыки дошел –
Мгновенно остыл раздражения котел.
Он обнял раба и ему передал
Главенства отличия: стяг и кимвал.
От лобного места судьбиною он,
С любовью в высокий был сан возведен.
Ах, кроткая речь погашает всегда
Огонь раздражения, точно вода.
Смирись пред врагом, ибо мягкая речь
В тупой обращает отточенный меч.
Оческов шелковых кладет под кафтан
Боец, чтоб спастись от губительных ран.

Рассказ

До слуха прохожего ветер донес,
Что лает в лачуге отшельника пес.
«Ужели теперь здесь собака живет,
Куда же девался отшельник?» – И вот
В лачугу он входит. Собаки там нет,
Внутри находился один лишь аскет.
Прохожий, не зная, как это понять,
В смущенье великом направился вспять.
Но крикнул шаги услыхавший дервиш:
«Входи же, чего там у двери стоишь!
Не правда ль, ты думал, о радость моя,
Что лает здесь пес? Ну, так знай: это – я.
Узнавши, что благостен к сирым господь,
Я разум и гордость решил побороть.
У двери господней я лаю вот так
Затем, что нет твари презренней собак».
К высоким местам если хочешь шагнуть –
Из бездны смиренья лежит этот путь.
У бога лишь те на почетных местах,
Кто здесь преклонился смиренно во прах.
Нагорный поток и свиреп, и могуч,
Но глянь – как он в пропасть свергается с круч!
Смиренный подобен росе: ведь роса,
Сначала упавши, летит в небеса.

Подвижник и вор

В Тавризе жил некий подвижник, мольбам
Весь день посвящая, молясь по ночам.
Он ночью однажды увидел, как вор
Забросил аркан, чтоб забраться во двор.
Внезапно возникла тревога кругом,
Сбежались соседи с дрекольем, с дубьем.
Услышавши крики бегущих людей,
Не мог оставаться на месте злодей.
Возникшей тревогой весьма устрашен,
Кругом стал метаться растерянно он.
Как воск, стало сердце у старца, когда
Узрел он, что вору грозила беда.
Во мраке ночном незаметно скользнул
Он к вору окольным путем и шепнул:
«О друг, не беги! Ты отныне мне мил.
Ты храбростью сердце мое покорил.
Не знаю другого, как ты, храбреца.
У храбрости, друг, два различных лица:
Одно – на противника смело итти,
Другое – найти отступленья пути.
Меня полонил ты и тем, и другим.
Как имя твое? Буду братом твоим.
Доверься лишь мне – облегчу я беду
И к месту, известному мне, проведу.
Забор невысокий там, дверь заперта,
Хозяин уехал в чужие места.
Сначала придвинем мы два кирпича,
Ты встанешь на них, я к тебе на плеча.
Коль мало найдем, что же делать, о брат!
Все ж лучше, чем вовсе ни с чем ты назад
Вернешься домой». С уговором таким,
Привел он воришку к владеньям своим.
Тут плечи подставил ночной удалец,
На них поместился подвижник-мудрец,
Забрался в свой дом, все пожитки собрал
И вору с верхушки стены передал.
Потом завопил: «Помогите, друзья!
На помощь! Здесь воры! Спасите меня!»
Услышав тревогу, добычу схватил
Пронырливый вор и – бежать что есть сил.
Подвижник же добрый был рад в эту ночь,
Что бедному вору сумел он помочь.
К злонравцу, лишенному добрых начал,
Сочувствие старец честной проявлял.
О диво! Полны милосердьем таким.
Святые сочувствуют людям дурным,
Прикрыв, осенив добротою своей
Не стоящих этого счастья людей.

Рассказ

Прекрасно промолвил Бэхлуль, распознав
В подвижнике неком озлобленный нрав:
«О, если бы друга он знал, никогда
Его обуять не могла бы вражда.
И в истину вечную вникнув душой,
Считал бы ничем он весь мир остальной».

Терпеливость мудреца Локмана

Известно, что черен лицом был Локман.
Невзрачен, тщедушен был мудрого стан.
Раз, некто приняв за раба своего,
Схватил мудреца и работать его
Заставил. Мудрец терпеливым трудом
В течение года воздвиг ему дом.
Но раб пропадавший вернулся домой.
Хозяин, узнав, кто его был слугой,
Пал ниц, о прощеньи моля, но ему
Ответил Локман: «Извинения к чему?
Твой гнет целый год я терпел, и лишь в час
Возможно ль забыть, что случилось меж нас?
Но все же тебе не желаю я бед,
Ведь польза твоя мне была не во вред.
Ты дом приобрел и поправил дела,
Премудрость моя между тем возросла.
Нередко невольника в стане моем
Тяжелым и долгим я мучил трудом.
Отныне, припомнив свой тягостный труд,
Не буду я с этим невольником крут».
Поймет ли тяжелую жизнь бедняков,
Кто сам не носил угнетенья оков?
Когда испытаешь сильнейшего гнет,
Жесток с подчиненным не будь в свой черед.
Однажды – подвижников божьих краса –
Джонейд заприметил беззубого пса,
Когда-то на львов он умел нападать,
А ныне стал дряхлой лисице подстать.
И серна уйти от него не могла
Когда-то, а ныне ляганья осла
Сносил он, бессилен, изранен и хил…
Растрогался старец и псу уделил
От пищи своей, а затем произнес,
Заплакав: «Кто лучше из нас: я иль пес?
Сегодня по виду как будто бы я,
Но впредь что готовит судьбина моя?
Коль в правом пути удержусь до конца,
Я милости божьей сподоблюсь венца.
Но мудрости если лишусь я одежд,
Не хуже ли пса я, лишенный надежд?
Хоть пес и поган, он счастливей меня:
Ведь адского он не узнает огня».
Саади, вот – пример! Правый путь возлюбя,
Не надо с почтеньем глядеть на себя.
Подвижник ко псу приравнялся, но он
Над ангельским чином у бога взнесен.

Рассказ

О голову старца ночною порой
Разбил свою лютню гуляка хмельной.
Тот старец, раненько поднявшись, с утра
Гуляке пригоршню принес серебра:
«Вчера поплатились ночною порой
Ты лютней своей, я – моей головой.
Я скоро поправлюсь от маленьких ран,
Но лишь серебром поправим твой изъян».
Высоко господь превозносит друзей
За то, что побои несут от людей.

Рассказ

Раз к Алию – память святая вовек
О нем да продлится! – пришел человек
Просить в затрудненьи совета. В ответ
Изрек ему доблестный Алий совет.
Но некто, суждению этому вняв,
Сказал: «О Хасана отец, ты неправ!»
Не гневаясь, Алий ответил: «Ну что ж?
Поведай, коль лучше решенье найдешь!»
Тот подал свой голос. Он правилен был,
Он солнца сиянье от розы не скрыл, –
И Алий одобрил то мненье, сказав:
«Он правильно молвил, а я был неправ,
Ему удалось это лучше, чем мне.
Господь лишь один безупречен вполне».
А если б то было теперь? Царь иль князь
Не кинул бы даже и взора, кичась.
Дворцовые слуги за дверь смельчака
Прогнали б с позором, намявши бока:
«Вперед будь умней. Коль владыку мы зрим.
Свой голос нельзя возвышать перед ним!»
Не думай, чтоб выслушать правды слова
Мог тот, чья наполнена спесью глава.
Сочтет оскорбленьем он всякий совет, –
От ливня на скалах не вырастет цвет.
Дождь перлов премудрости лей, о мудрец,
На почву простых и смиренных сердец.
На землю взгляни. Пусть смиренна она,
Ее украшает цветами весна.
В глазах мудреца уваженья лишен, –
Кто полон гордыни и спесью хмелен.
Премудрости перлов для тех пожалей,
Кто слишком доволен особой своей.
Себя не хвали, коль не хочешь хулы,
Но лучше дождись от людей похвалы.

Рассказ

На улице как-то, вмешавшись в толпу,
Омар наступил бедняку на стопу.
Тот нищий не знал, что халиф перед ним, –
Во гневе врага мы едва ль отличим
От друга. – «Ты что, аль ослеп?» Закричал
Разгневанный нищий. Ему отвечал
На это Омар справедливый: «Прости,
Не слеп я, но был я неловок в пути».
Ревнителей веры былых вспомяни,
Как были смиренны и кротки они.
Кто мудр, тот смиренно склониться готов,
Как ветка, несущая бремя плодов.
Смиренный в том мире воссядет высок,
А гордый получит тягчайший урок.
Коль страхом пред божьим судом ты томим,
Проступки прощай подчиненным своим.
Насилья над ними творить перестань –
Ведь есть над тобою сильнейшая длань.

Рассказ

Случилось, что Нил-водонос целый год
Не лил на Египет живительных вод.
К горам устремился народ и, меж скал
Стеная, вопя, о дожде умолял.
Но не было влаги, напрасен был зов,
Лишь слезы лились обездоленных вдов.
Святому Зу-н-Нуну сказали тогда:
«Сограждане страждут, безмерна беда.
О, старец святой, помолись же за них, –
Не знают отказа молитвы святых».
Я слышал, что старец, при этих вестях,
В далекий Мадьян убежал второпях,
И вскоре Египет обильным дождем
Был щедро напоен. Известье о том
Дошло до Мадьяна чрез несколько дней,
И старец в Египет вернулся скорей.
Там некий мудрец вопросил у него:
«О старец, от нас ты ушел для чего?»
Ответил: «Я слышал, что бог за вину
Отдельных злодеев народ и страну
Наказывать может, а в этой стране,
Я знаю, нет грешника, равного мне.
Бежал я, чтоб бог ради скверны моей
Не мог покарать неповинных людей».
Коль хочешь величья, смирись. Кто велик,
Тот здесь на земле приниженно поник.
Тогда лишь к тебе отнесутся любя,
Когда ни во что ты поставишь себя.
Высокопоставленный, если смирен,
В том царстве и в этом он будет блажен.
Пред теми, чей скромен удел, если ты
Повергнешься в прах – внидешь в мир чистоты.
О ты, кто пройдешь над могилой моей,
Запомни во имя господних людей,
Что, если стал прахом Са’ди, – не беда!
Ведь прахом он был и при жизни всегда.
Пусть землю, как ветер, обтек он кругом,
Смиренным сошел он во прах бедняком.
Истлеют останки, и вихрь на крылах
По лику Вселенной развеет их прах…
Но знай, что в саду пышноцветном идей
Такой никогда не певал соловей.
Когда б из останков того соловья
Не выросло роз, было б странно, друзья!
* * *
Однажды затеплил в бессонной ночи
Я пламя поэзии яркой свечи.
Один пустомеля мой стих услыхал
И, волей-неволей, хвалу мне воздал.
Все ж к ней примешал зложелательство он –
Так рвется невольно у раненых стон.
«Да, стих у Саади превосходен, но в нем
Мы только слова назиданья найдем.
Геройских боев он, увы, не певец,
Меж тем как былина – пиитства венец».
Не знал он, что я не любитель былин,
Не то б их слагал я, стиха господин.
Приди, дай померимся силой со мной!
Врага я о камень швырну головой.
На поле словесных сражений и сеч
Язык мой разит, как отточенный меч.
Ведь счастье не в доблестях бранных бойца,
Но лишь в милосердьи благого творца.
Счастливый удел если небом не дан,
Его не захватит твой меткий аркан.
Страдает мураш оттого ли, что слаб?
И кормятся львы разве силою лап?
Коль с властью небес невозможна борьба,
Бери, что тебе назначает судьба.
Коль долгая жизнь на земле – твой удел,
Не бойся ни змей ядовитых, ни стрел.
Коль долгого ты недостоин житья,
Целебная в яд превратится струя.
Как только Ростем перешел свой предел –
Шэгад слабосильный его одолел.

Исфаганский воитель

Приятеля я в Исфагане имел.
Он был беспощаден, воинственен, смел,
Он страхом противника сердце сжигал,
В крови постоянно его был кинжал.
Носил он колчан ежедневно с собой,
Огонь высекал он своею стрелой.
Боец удалой, точно буйвол, силен,
И львов, и гепардов запугивал он.
Так стрелы метал он во время боев,
Что ими созвездье пронзал Близнецов.
Колючек на розовом меньше кусте,
Чем стрел удальца у врага на щите.
Когда во врага ударял он копьем,
Пронзал он и вражью главу, и шелом,
Стремглав нападал он на сонмы людей,
Как будто на рой саранчи воробей.
Напав, Феридуну, властителю сеч,
Он не дал бы времени саблю извлечь.
Рукой повергал леопардов он ниц,
Сражал кулаком он и львов, и тигриц.
Пусть крепок противник, подобно скале,
Он брал его за пояс – враг на земле!
Коль латника он топором ударял,
Его вмиг он вместе с седлом разрубал.
По щедрости, мужеству равных вовек
Ему не видал ни один человек.
Со мною сей витязь был дружен весьма, –
Любил он людей дарованья, ума.
Но стала в Ираке мне жизнь тяжела,
Судьба на чужбину меня повлекла.
В сирийскую землю занес меня рок,
И край тот надолго скитальца привлек.
А время летело. Сменялись чредой
Порою довольство, злосчастье порой…
Но кончился срок испытаньям моим,
Побрел я, тоской по отчизне томим.
В пути на отчизну случилося так,
Что снова попал я в знакомый Ирак.
Стал ночью однажды я думать, мечтать
И все пережитое вспомнил опять.
О, память о том, с кем делил я хлеб-соль,
Как соль, в старых ранах ты вызвала боль!
Желанием друга узреть обуян,
Вошел с нетерпением я в Исфаган.
Увидел я друга. Румян был и бел
Он прежде, – теперь, как шафран, пожелтел.
Как лук, изогнулася стана стрела,
Глава, как вершина под снегом, бела.
Его одолеть удалось небесам,
Скрутившим его по могучим рукам.
Судьбина изгнала воинственный пыл,
Седую главу он к коленям склонил.
«О львов победитель, – сказал я, – с тобой
Что сталось? Ты сделался дряхлой лисой».
Ответил: «Со дня наступленья татар
Пропал у меня мой воинственный жар.
Увидел я войско. От множества пик
Земля – как болото, где вырос тростник.
Знамена средь них, как огни. На татар
Напал я, но рок мне готовил удар.
Я воин искусный. Концом копия
Снять с пальца кольцо ухитрялся ведь я.
Но рок оказался нещадным врагом –
Был вражеских сил окружен я кольцом.
Решил я бежать. Ведь с судьбой, наконец,
Ведет поединок один лишь глупец!
Кольчуга и шлем не дадут никогда
Подмоги, коль счастья затмилась звезда.
В руках если нету к победе ключа,
Победы дверей не разрубишь сплеча!
Нас враг окружил. На глазах у людей
Железо, в железе копыта коней.
Мы шлемы надели, увидев врагов,
И каждый был к битве жестокой готов.
Арабские кони, как тучи, летят,
Мечи – точно молнии, дротики – град.
Два войска столкнулись в грозе боевой,
Как будто бы небо столкнулось с землей.
От ливня и града ужасного стрел
Вихрь смерти над битвой, кружася, летел.
Арканы – драконы, раскрывшие пасть,
На львов-бранелюбцев готовы напасть.
Всклубившийся прах, точно туча, и в нем,
Как молния, блещет то меч, то шелом.
Щит о щит столкнувшись в кровавом бою,
Мы бились и в конном, и в пешем строю.
Но тщетны усилья, напрасна борьба,
Жестокою к нам оказалась судьба.
Мы бросились в бегство. Бессилен герой,
Коль он не поддержан господней рукой.
Иступится храброго воина меч,
Коль гнев провиденья сумел он навлечь.
Кто спасся от смерти – изранен был он
И кровью своей, и чужой обагрен.
Меж тем наших стрел был бессилен удар
В набитые шелком кафтаны татар.
Сплоченным, как в колосе зерна, пришлось
Нам ныне, как зернам, рассыпаться врозь.
Бежали стремглав, кто в бою не погиб,
Как стая блестящих испуганных рыб.
Ах, если стрелою судьба поразит,
Бессилен пред нею воителя щит!»
Ничто – наши силы! Об этом сейчас
Еще удивительней будет рассказ.

Ардебильский стрелок

Из лука стрелка в Ардебиле я знал –
Железную цель он стрелою пронзал.
Однажды столкнулся с ним некий боец –
Воинственный, в войлок одетый юнец.
Аркан он – отвагой второй Бэхрам Гур –
Имел из сырых антилоповых шкур.
Лишь только противника лучник узрел,
В мгновение ока он взял на прицел.
Полсотни он выпустил стрел, но стрела
Проникнуть сквозь войлок, увы, не могла.
А враг налетел, точно витязь Дэстан,
На лучника ловко набросил аркан,
Как вора, скрутил он его и повлек –
Во вражью палатку был брошен стрелок.
Всю ночь он не спал, вспоминая свой стыд,
А утром вошедший слуга говорит:
«Стрелою своей ты железо пронзал,
К одетому в войлок как в плен ты попал?»
Стрелок Ардебильский, заплакав, рабу
Ответил: «Кто может осилить судьбу?
Ты знаешь, какой я искусный стрелок,
Ростему бы мог преподать я урок.
Когда был поддержан счастливой судьбой,
Железо, как войлок, пронзал я стрелой.
Затмилася счастья звезда – о печаль! –
Стал войлок для стрел непронзаем, как сталь».
Напрасна кольчуга, коль пасть суждено,
Коль час не настал, крепче лат – полотно.
Хотя б ты кольчугой и несколько раз
Прикрылся – погибнешь, коль пробил твой час.
Но если судьбе ты угоден, ты – цел,
Хотя бы и лат на себя не надел.
Пред смертью что наши заслуги? Мудрец
До срока ушел, долголетен глупец!

Рассказ

Всю ночь некий курд протомился, не спал
От боли в боку. Врач взглянул и сказал:
«Больной виноградным объелся листом,
И к утру в живых мы его не найдем.
Стрела не наделает столько вреда
Для жизни, как эта сырая еда.
Застрял у обжоры в кишечнике кус,
И к жизни вернуть я его не берусь».
Случилось же так: исцелился больной,
А врач в те же сутки ночною порой
Скончался. Ах, часто недужные вдруг
Встают, а врачей повергает недуг!

Рассказ

Однажды осел у крестьянина пал.
В саду виноградном к лозе привязал
Ослиную голову наш селянин.
Сказал виноградарю старец один:
«Не думай, о друг мой, чтоб этот осел
Недобрые очи от сада отвел.
Отвел ли при жизни своей хоть один
Удар от себя он, о мой селянин?»
От смерти избавит ли врач? Ведь ему
Она ежечасно грозит самому.
В дороге бедняк обронил золотой,
Разыскивал долго, но тщетно. Домой
Вернулся расстроен. На том же пути
Пропавший червонец случилось найти
Другому прохожему. Друг, не забудь:
Начертан нам от роду жизненный путь.
Ах, силою счастья – увы! – не добыть,
Ведь сильный несчастнее всех может быть!

Рассказ

Наказывал палкою сына отец.
«Не бей без вины, – так взмолился юнец, –
Ведь ты мой защитник от всяких обид,
Но кто же меня от тебя защитит?»
К творцу воззови, коль обидят враги,
Звался Бахтияром – любимцем удач –
Один знаменитый, счастливый богач.
Соседи в лачугах у стен богача
Теснились, убогую долю влача,
Меж тем как в хоромах, в усадьбе своей
Червонцы лопатой сгребал богатей.
Живущий в соседстве богатых гуляк
Страдает вдвойне горемычный бедняк!
Один из бедняг тех, однажды домой
Без денег придя, так был встречен женой:
«О, горе мне с мужем злосчастным таким!
Снабжен ты, как трутень, лишь жалом одним.
Учись у других обращаться с женой.
Я впредь потаскушкой тебе даровой
Не буду. Гляди, у соседа всего
Как много! А ты не таков отчего?»
Со вздохом глухим на нападки бедняк
Ответил разгневанной женщине так:
«Как быть? Я удачи не знаю ни в чем!
Ах, можно ль судьбу одолеть кулаком?
Имей я свободного выбора дар,
Я был бы любимец удач – Бахтияр!»
Раз муж рассудительный в Кешской стране
Промолвил своей безобразной жене:
«Коль бог некрасивой тебя уродил,
На лик не клади ни румян, ни белил».
Усилием счастье добудем ли мы?
Прозреют ли очи слепца от сурьмы?
Злодею ли доброе дело подстать,
И пес ли научится раны сшивать?
Ученый, будь грек он, румиец ли, мед
Из адского древа едва ль извлечет.
И зверем останется зверь навсегда,
Хотя б ты и много потратил труда.
Легко удаляется с зеркала ржавь,
Но зеркало делать из камня оставь.
Возможно ль, чтоб розою ива цвела?
И негра возможно ль отмыть добела?

Ястреб и коршун

Сказал ястреб коршуну: «Нет никого
На свете со зреньем острей моего».
И коршун ответил: «Воспользуйся им,
В окрестностях нет ли чего, поглядим!»
Тут ястреб взлетел, и с возвышенных мест
Он взором окинул равнину окрест.
«Поверишь ли, – молвил, – но там вдалеке
Я вижу – крупинка лежит на цеске».
Был коршун словами его удивлен,
И с ястребом долу низринулся он.
Лишь ястреб над малым спустился зерном,
Как тотчас был за ноги схвачен силком.
Не знал, неразумный, увидев зерно,
Что в сети попасться ему суждено.
Из множества раковин жемчуг в одной,
И в цель попадают не каждой стрелой!
«Приметил ты зернышко, – коршун сказал, –
Что пользы, коль вражьих тенет не видал?»
А пленник вздохнул: «От судьбины тенет,
О друг, осмотрительность нас не спасет!»
Как только судьба изрекла приговор,
Затмился пронзительный ястреба взор.
Коль водной пучине не видно конца,
Бессильно искусство любого пловца.
Прекрасно сказал подмастерье ткача:
«Хоть мною украшена эта парча –
Здесь слон, и жираф, и чудесный анка, –
Но в этом учителя зрима рука».
Как жизнь ни сложись, хороша ли, дурна,
Рука провидения в этом видна.
Я чую неверье, когда говорят:
«Такой-то в обиде моей виноват».
Пусть очи создатель тебе просветит,
Ведь он лишь – причина удач и обид.
Надейся! Строптивому даже рабу
Создатель благой облегчает судьбу.
Молись, чтоб тебе промыслитель помог –
Того не достичь, в чем препятствует бог!

Рассказ

Раз матке сказал верблюжонок: «О мать,
Давай отдохнем-ка, довольно шагать».
Ответила: «Если б не эта узда,
С вьюком в караване не шла б никогда».
Корабль, где захочет создатель, плывет,
Хотя корабельщик и волосы рвет.
На помощь людей не надейся, Саади,
И помощи лишь от создателя жди.
На бога надейся и – только! Коль он
Отвергнет, никем ты не будешь спасен:
Ликуй, если он возвышает тебя,
Покорствуй, коль он отвергает тебя!

Об искренности и лицемерии

Коль искренна вера, в ней – корень добра,
Иначе ж она – без ядра кожура.
Что в том, что грубейшую носишь из ряс,
Коль ты облачился в нее напоказ?
Не хвастай, что мужества полон твой дух,
А если похвастал, не будь как евнух.
Таким и кажись, как на деле ты есть,
Но, ведай, что в скромности – высшая честь.
Ведь если личину с тебя совлекут,
Пред всеми ты будешь обманщик и плут.
Не лезь на ходули, коль ростом ты мал,
Лишь дети поверят, что рослым ты стал.
Когда серебром покрывают медяк,
Бывает обманут один лишь простак.
Напрасно б ты золотом грош покрывал,
Не будет он принят у зорких менял.
Подделке придется огонь претерпеть,
И станет известно, где злато, где медь.

Рассказ

Подросток поститься решил до звезды.
До полдня он пробыл с трудом без еды.
Почтивши дитяти неслыханный пыл,
Наставник в тот день свой урок отложил.
А мать и отец, восторгаясь сынком,
Осыпали златом его, миндалем.
Но день далеко не дошел до конца –
Огонь разгорелся в нутре у мальца.
Подумал: «Коль съем я тихонько кусок,
Родителям будет моим невдомек».
И, с виду постясь, потихоньку дитя
Наелось, лишь мненье родителей чтя.
Кто может узнать, коль твой пыл напоказ,
Что ты, не омывшись, свершаешь намаз?
Безумней, смешнее дитяти старик,
Который для вида в молитве поник.
Молитвой такою себя хоть измучь,
К вратам преисподней в молитве той ключ.
Поступком таким ты расстелишь, ей-ей,
Молитвенный коврик средь адских огней!

Рассказ

Всю жизнь лицемеривший некий старик
Убился, скатившися с лестницы, вмиг.
Вскручинился сын о потере своей.
Отца увидавши в одну из ночей
Во сне, он покойному задал вопрос:
Мытарства за гробом он как перенес?
«Не спрашивай, сыне, – умерший сказал, –
«Прямехонько с лестницы в ад я упал».
Кто честен и добр, хоть в мольбах и не рьян,
Тот лучше святош, чьи молитвы – обман.
Разбойник, по-моему, лучше, чем тот,
Кто в рясу оделся и господу лжет.
Найдет ли за гробом небес благодать,
Кто только стремился людей ублажать?
Ведь Зейду ты служишь, зачем же тогда
Ты ждешь, что от Амра последует мзда?
От слабых не жду непосильных я дел:
Чтоб всем существом их господь овладел.
Нет! Путь этот прям, до привала дойди,
А ты, заблудившись, бредешь позади.
Как будто бы масло давильщика вол,
Бежишь ты, но с места, гляди, не сошел.
Кто станет к михрабу спиною, ведь тот
Безбожником вмиг у людей прослывет.
А ты даже кыблой святой пренебрег, –
В твоих устремленьях отсутствует бог.
Коль дерево крепко тобой взращено,
Плоды принесет непременно оно.
Коль искренной веры не будет корней,
Не будешь ты принят у божьих дверей.
Коль сеять ты будешь на голых скалах,
Зерна не увидишь в своих закромах.
Слезой лицемерья лицо ты не мой,
Ведь черная тина под этой водой.
Ах, ежели скверна мне душу грязнит,
Что пользы, коль внешне достоин мой вид?
Из лжи лицемерной сошьешь ты милоть,
Но примет ли рясу такую господь?
Нам сущность мирских неизвестна сердец,
Но список ведет им предвечный писец.
Что весит наполненный ветром мешок?
Наступит лишь судного дня грозный срок, –
Там точны весы, неподкупен там суд –
Узнают, что ветром мешок твой надут.
Коль доблестью муж обладает – не вид,
Но доблесть сама за себя говорит.
Раз мускус имеешь, не хвастай, о брат,
Разносит повсюду он свой аромат!
Клянешься, что золото чисто, к чему?
Лишь камень пробирный – проверка тому.
Верх платья богат, а подкладка бедна,
Ведь он на виду, а она не видна.
Не так ли всегда? Но обманчивый вид
Не нужен святым, и парчою подбит
Их ветхий наряд. Щеголяй, щеголяй,
Коль слава земная дороже, чем рай!
О нет, не шутя говорил Баязид,
Что хуже противника льстивый мюрид.
Ах, сонмы земных властелинов-царей
Смиренны и нищи у божьих дверей!
А к нищему мудрый бывает ли строг,
Что требовать можно от тех, кто убог?
Владея жемчужиной духа, закрой
Сокровище это шершавой створой.
Так веры глубоко затаивай пыл,
Чтоб даже проведать не мог Гавриил.
Отцовский совет – поученье Саади.
За речью моею, о сын мой, следи,
А если не будешь внимателен, впредь
Смотри, не пришлось бы тебе пожалеть!
* * *
Не помнят создателя те из людей,
В ком нету довольства судьбою своей.
Тому, кто в горячке наживы стократ
Все страны обегал, скажи, что богат
Лишь тот, кто доволен своею судьбой.
Помедли! Вертящийся камень травой
Покрыться не может. Излишек забот
О плоти, поверь мне, ее лишь убьет.
Разумные высших стремлений полны,
А плотвугодники духом бедны.
Кто только стремится поесть да поспать,
Становится дикому зверю подстать.
Блажен, кто в убежище скромном своем
Духовные блага сбирает тайком.
Воистину понял призванье людей,
Кто похоти пса укрощает скорей.
Того не удастся легко обмануть,
Кто к истине держит сознательно путь.
Кто тьму отличить от сиянья небес
Не может, поймет ли, где – ангел, где – бес?
Поэтому ты и в канаву попал,
Что этой канавы в пути не видал.
Коль жадности камень привязан к крылам,
Ах, сокол едва ли взлетит к облакам!
Но крылья, не знавшие алчности пут,
На небо седьмое его вознесут.
Порывы плотских вожделений поправ,
Ты ангельски чистым свой сделаешь нрав.
Как ангела сделать из дикого льва?
Как в небо взлететь из низин естества?
Сперва человека в себе воспитай,
Потом и об ангельских свойствах мечтай.
Сидишь ты на пылком строптивом коне,
Страшись, если им не владеешь вполне.
Он вырвет из рук у тебя повода,
Он сбросит, погубит тебя навсегда.
Умеренно ешь. На обжору, о друг,
Взгляни: человек пред тобой иль бурдюк?
Ведь тело не только питаться должно,
Должно и дышать и молиться оно.
Вместятся ль в мешок ненасытной алчбы,
Который от жира чуть дышит, мольбы?
Угодники плоти не знают, увы,
Что полный желудок есть враг головы.
Пусть лучше пустуют извивы кишок,
Ведь их никакой не насытит кусок,
Как адский огонь, что все время готов
К пожранию новых бесчисленных дров.
Скота ты питаешь в себе, а душа
От голода чахнет, чуть слышно дыша.
За корм для скота вожделений своих
Ты платишь ценой откровений святых.
Ты разве не знаешь, что жадность зверей
Их делает жертвой тенет и сетей?
Ведь даже и тигр горделивый, глядишь –
В капкан из-за пищи попался, как мышь.
Смотри, из-за жадности как бы ты сам
Мишенью не сделался вражьим стрелам!

Рассказ

Из кости слоновой привез гребешок
Мне некий хаджи – защити их пророк!
Однажды случилось узнать мне о том,
Что назвал меня он, разгневавшись, псом.
Я гребень швырнул: «Мне не надо костей!
Собакой меня называть ты не смей».
Пусть уксус я пью, но едящим халву
Прощать не намерен я злую молву.
Довольствуйся малым. Тогда пред тобой
И нищий, и царь будут равны судьбой.
К чему поклоняться князьям и царям?
Коль жадность отбросишь – владыка ты сам!
Коль ты себялюбец и пленник страстей,
Что ж, сделай богатого кыблой своей.
Но знай: потеряешь душевный покой
И будешь скитаться, как нищий, с сумой.
Судьбою довольные смело глядят,
Потуплен у алчных стяжателей взгляд.

Рассказ

В Хорезме проситель один, чуть заря,
Являлся с поклоном в палаты царя;
Отвешивал низкий поклон, а потом
Он ниц повергался во прах пред царем.
«О батюшка, – сын обратился к нему, –
Сомненья мои разреши. Почему
К царю, обратясь, ты молился сейчас?
Вель кыбла – учил ты – не царь, а Хеджаз».
Борись со страстями! Кто раб их оков,
Тот кыблу менять ежечасно готов.
Порою продать он решается честь
И перлам зерно ячменя предпочесть.
Ты жаждой томишься. Глянь: рядом вода,
Напейся, но честь не губи из-за льда.
Смирять научись побужденья страстей,
Иль будешь бродить у порогов дверей.
Стяжания длань научись сокращать,
К чему упованья на пышную знать?
Ах, жадность свою укротил ты когда б,
Не ставил бы подпись: «Смиренный ваш раб».
Ты жаден, и гонят повсюду тебя,
Но, жадность изгнав, будешь встречен любя.

Притча

Мудрец заболел лихорадкой. Совет
Ему кто-то дал: «Попроси, чтоб сосед
Дал сахару». Молвил на это больной:
«Нет, смерть мне приятней, чем лик его злой».
Ах, сласти мудрец не возьмет нипочем
У гордых и кислых, как уксус, лицом!
За прихотью всякой не следуй спеша:
Коль властвует тело, скудеет душа.
Страстям поклонение губит людей,
Разумный, спасайся, беги от страстей!
Коль будешь покорствовать им без борьбы,
Претерпишь немало обид от судьбы.
Коль топишь утробы старательно печь,
Не сможешь ты вытерпеть с голодом встреч.
Подтягивай в год изобилья живот, –
Голодный не страшен покажется год.
Обжора и чревом своим отягчен,
И вдвое страдает от голода он.
Презренье обжорам! С утробой пустой
Быть лучше, по мне, чем с пустою душой.
О, горе! Их участь тяжелая ждет:
«Как скот, заблудились, – нет, больше, чем скот».
Не стоит жалеть их. Бессмысленный бык
Дремать лишь да есть доотвалу привык.
Ах, если ты жирен и грузен, как вол,
Побои сноси от людей, как осел!

Рассказ

Из Басры, читатель, привез я рассказ.
Он тамошних фиников слаще в сто раз.
Шли в Басре однажды мы мимо оград
И фиников полный увидели сад.
Меж нас был толстяк и обжора притом,
С завистливым глазом, с большим животом.
На дерево он, толщине вопреки,
Полез, сорвался и разбил позвонки.
Предстал старшина и кричит: «Кто убил?»
Я молвил: «Умерь раздражения пыл!
Он с дерева сброшен утробой своей,
Кишки широки у бездушных людей.
Не все ж ему финики есть? Наконец
Исполнилась мера
– сломал он крестец».
Утроба – как путы для рук и для ног,
Не страшен утробы угоднику бог.
Живот саранчи как громаден! Но вот –
Мураш ее тонкий за лапу влечет.
Торгующий сладким, в разнос, тростником,
Ища покупателей, бегал с лотком.
Сказал мудрецу он в деревне одной:
«Возьми-ка, а деньги сочту за тобой».
Торговцу ответил мудрец – запиши
Ответ сей премудрый в глубинах души:
«Как долго без них обойдешься? Меж тем
Без сласти твоей обойдусь я совсем.
Не сладостен мудрому сахар, о нет,
Ведь горечь расплаты приходит вослед!»

Притча

Хотанский эмир мудреца отличил,
Парчовое платье ему подарил.
Мудрец был подарку властителя рад,
С улыбкой надел он дареный наряд
И молвил: «Прекрасен твой дар, но, ей-ей,
Мне прежний изношенный плащ мой милей».
Коль волен душой, на земле заночуй,
Но ради ковра ты земли не целуй.

Рассказ

Был некого мужа несчастен удел:
Он к хлебу приправой чеснок лишь имел.
Сказали ему: «Чтоб поправить дела,
Пойди покормись с дарового стола.
Проси, не стесняйся нисколько, ведь тот,
Кто будет стесняться, голодным умрет».
Прельстил злополучного стол даровой,
Пошел – с перебитой вернулся рукой.
Воскликнул он, горьким предавшись слезам:
«К чему сожаленья! Виновен я сам.
Я жадностью только несчастье навлек,
Пусть будут со мною мой хлеб и чеснок.
Не лучше ль хлебец, добытый трудом,
Сластей, что подарены мне богачом?»
Не может заснуть, беспокойством томим,
Кто ждет приглашенья к обедам чужим.
У нищей несчастной старухи одной
В лачуге жил кот. Как-то раз, за едой
На княжеский двор он забрался тайком,
Но челядь султана, глумясь над котом,
Из луков в него принялася стрелять.
В испуге, в крови обратился он вспять
И думал: «Спасти только б жизнь мне, а впредь
В хибарке старухи я буду сидеть,
Мышами кормясь».
Друг мой, стоит ли мед
Мучений? Домашняя брага сойдет!
Создателю раб не годится такой,
Который своей недоволен судьбой.

Рассказ

Прорезались зубы у крошки-мальца,
Весьма озаботило это отца.
«Откуда я пищи достану мальцу,
А бросить младенца возможно ль отцу?» –
Так он вопросил у супруги своей.
Но женский ответ был достоин мужей:
«Не бойся соблазнов диавольских. Тот,
Кто зубы дает, пропитанье пошлет».
Всевластен господь. О младенца судьбе
Ему и пещись надлежит, – не тебе.
В утробу жены кто зародыш кладет,
Тот сам охраняет дитяти живот.
Хозяин дает пропитанье рабу,
Создатель людей охраняет судьбу.
Имеют доверье рабы к господам,
Ты к богу доверья не знаешь, о срам!
Я слышал, что некогда руки святых
Творили сребро из каменьев простых.
Сомненья отбрось. Для довольных судьбой
Сребро не дороже, чем камень простой.
Как дети они: нет корысти в сердцах,
Не все ли равно им, что злато, что прах.
Дервиш, пред царем ты покорно склонен,
Но знай, что дервиша несчастнее он.
Ираном не сыт Феридун, между тем
Доволен бедняк, получивши дирхем.
Страной управленье – мучительный труд,
Бедняк же – как царь, хоть и нищим зовут.
Бедняк, если сбросил он алчности гнет,
Счастливей царей недовольных живет.
И знай: засыпают в крестьянских домах
Так сладко, что им позавидует шах.
Заснет ли старьевщик, иль царь – все равно:
Ночь сменится днем, ибо так суждено.
Бессильны равно перед смерти волной
На троне султан и кочевник степной.
Коль знатного ты повстречал гордеца,
Иди восхвали всеблагого творца
За то, что не можешь обид причинять,
Как эта гордынею пьяная знать.

Рассказ

Я слышал, что славным одним мудрецом
В свой рост вышиною построен был дом.
«Имеешь ты средства, – сказали ему, –
Побольше не выстроил дом почему?»
«Зачем? – отвечал наш мудрец. – «Все равно,
Отстроив, покинуть его суждено».
Там дома не строй, где проходит поток,
Коль хочешь, чтоб вышел из этого прок.
Ума в караванщике том не найти,
Который построил свой дом средь пути.

Рассказ

От старцев, известных словес красотой,
Услышал однажды рассказ я такой.
Жил в городе нашем один человек,
Проведший в превратностях долгий свой век.
Но свеж был у старого дерева плод –
Красе его сына дивился народ.
Как яблоко, кругл подбородок. Дивись,
Что яблоко вырастить мог кипарис.
Прельщал и губил красотою своей
Нещадно сей юноша многих людей.
Что делать? Как горю людей пособить?
И сына решился родитель обрить.
Вот бритва отверзла язык свой стальной,
Чтоб прелесть юнца опорочить хулой.
Горька ей самой показалась хула
И вскоре главу в свой живот убрала.
Красавец, понурясь, томился стыдом,
А сбритые кудри лежали кругом.
Кому-то из тех, кто любили юнца,
Ему беззаветно предавши сердца,
Сказали: «Пришлося тебе пострадать!
Смотри хоть теперь не безумствуй опять!
Отсель улетай, точно бабочка, ты, –
Лишили щипцами свечу красоты».
На это влюбленный ответил с тоской:
«Любви изменяет лишь низкий душой.
Ведь нравом и ликом прекрасен юнец.
Так что же? Пусть бреет красавца отец.
Прекрасному нраву, прекрасным чертам
Я предан душою, отнюдь не власам.
Красавцу ль о сбритых кудрях горевать?
Ведь вырастут кудри такие ж опять!
Всегда ль у лозы виноград на ветвях?
Лоза – то без листьев, то снова в плодах».
Достойный – как солнце ненастного дня,
Завистник же – точно в воде головня,
Вновь солнца заблещут лучи из-за туч,
А уголь во влаге погаснет, шипуч.
Не бойтеся мрака, друзья! Темнотой
Бывает окутан источник живой.
Вкусила земля после многих тревог
Покоя, а я – после долгих дорог.
Не плачь, не горюй над бездольным житьем.
Ведь ночка, о друже, беременна днем!
* * *
Здесь речь о рассудке, о добрых делах,
Отнюдь не об играх лихих и конях.
На внешних врагов ополчаться к чему?
Твой враг – злые страсти – в твоем же дому!
Сумевший смирить непокорство страстей,
Поверь мне, Ростема и Сама сильней;
И вместо того чтоб сразить удальца,
Указкой себя накажи, как мальца.
Кому ты покажешься страшным врагом,
Страстей если собственных будешь рабом?
Твое существо – как страна, где со злом
Смешалось добро, будь же мудрым царем!
Как чернь городская, бушуют в борьбе
Гордыня и жадность и похоть в тебе.
Недобрые страсти – разбойничий стан,
Достоинства – община честных мирян.
Коль будет злодеев любить властелин,
Защиту где честный найдет гражданин?
Как духом иль кровью, наполнен ты весь
Грехами: и жадность, и похоть, и спесь.
Имея поблажку с твоей стороны,
Воспрянут пороки, победны, сильны.
Но вмиг эта шайка смирится сама,
Как только почувствует силу ума.
Начальник, давая поблажку врагам,
Становится жертвой противников сам.
Но, впрочем, пространные речи к чему?
Достаточно слова живому уму.

О преимуществах молчания

Будь в жизни подобен безмолвной горе,
И к небу взнесешь ты чело в серебре.
Язык обуздайте! Воздержный в речах
Найдет отпущенье во многих грехах.
Мудрец перламутру подобен. Дарит
Лишь изредка жемчуг, который хранит.
К советам открыт молчаливого слух,
Болтун же ко всем увещаниям глух.
Как может болтун неуемный понять
Словес, обращенных к нему, благодать?
Речей необдуманных бойся, о брат!
Пред тем как отрезать, примерь семикрат.
Пред тем, кто обдумывать речи привык,
Ничтожен болтун, хоть и скор на язык.
Ведь слово – сокровище. Друже, постой:
Его не растрачивай в речи пустой!
Скупым на слова не известен позор,
Гран амбры дороже, чем глины бугор.
Страшись безудержно болтать языком,
Скажи лучше слово одно, но с умом.
Сто стрел ты метнул, не попав ни стрелой,
А ловкий стрелок попадет и одной.
Старательно тайны свои береги,
Сболтнешь – и тебя одолеют враги.
Злословить не надо, хотя б пред стеной:
Скрываются уши за нею порой.
Душа – как ограда для тайны твоей,
Надежный запор на воротах имей.
Мудрец молчалив, потому что проник
Он в то, что свечу сожигает язык.

Рассказ

Текеш об одном из заветнейших дел
Поведал пажам и хранить повелел.
Шла тайна от сердца к устам целый год,
А тут в день единый о ней весь народ
Проведал. Текеш приказал палачу
Виновных предать без пощады мечу.
Воскликнул тогда из казнимых один:
«Пощады! Ты сам виноват властелин.
В истоке ручья не сдержал ты, о князь,
Запруды к чему, коль вода разлилась?
Чтоб тайна известной не сделалась всем,
О тайнах своих не беседуй ни с кем.
Сокровища пусть стережет казначей,
Но сам будь хранителем тайны своей.
Ведь ты – господин нереченным словам,
А сказанным – ты подчиняешься сам.
Как беса в колодце, на верной цепи,
Ты слово в глубинах души закрепи.
Коль вырвется бес невзначай из тюрьмы,
Его не вернем заклинаньями мы.
Дать волю легко, но назад не вернешь,
Увы, не поможет ни хитрость, ни ложь!
Младенец распутает Рехша, меж тем
Не может его изловить и Ростем.
Слова, от которых возможна беда
Тебе самому, затаи навсегда.
Как верно сказала невежде жена:
Молчи, если речь у тебя не умна”».
Прекрасно заметил индийский мудрец:
«Всяк собственной славы и чести творец».
В плену у житейских утех и услад
Ты цену себе потеряешь, о брат!

Рассказ

В Египте, свершая молчанья обет,
Жил бедно одетый и кроткий аскет.
К нему отовсюду стекался народ,
Как бабочки, к свету стремящие лёт.
Однажды припомнил отшельник-старик,
Что свойства людей возвещает язык,
Что муж, проводящий в молчании дни,
Свои совершенства скрывает в тени.
Вот стал говорить он о том и о сем
И вскоре прослыл по Египту глупцом.
Покинут, забыт, ненавистен судьбе,
Он бросил свой дом, начертав на столбе:
«Коль видеть себя, как в зерцале б я мог,
Покровов с себя никогда б не совлек.
Безумец! Себя я красивым считал,
С уродства покров безрассудно я снял!»
Пройдет о молчальнике молвь, если ж, речь
Возвысив, бесславье сумел ты навлечь –
Беги! Всем молчание впрок. Мудрецу
Почета прибавит, поможет глупцу.
Почетом своим дорожи, о мудрец!
Молчанья покров не снимай, о глупец!
Достаточно времени, друг. Не спеши
Показывать встречным глубины души.
Ведь ежели тайну откроешь, о брат,
Ее возвратить не сумеешь назад.
Как тайну царей охраняет калем –
Пока нет ножа над главою, он – нем!
Хоть словом владеет, но хуже, чем скот
Безмолвный, кто речи пустые ведет.
Как скот бессловесный, безмолвствуй и ты,
Коль речи твои неумны и пусты.
Пустых и ненужных речей избегай,
Не будь, как болтающий зря попугай!

Рассказ

Поспоривши, некто на брань перешел.
Побили его, разорвали камзол.
Оборван, побит, сел, заплакавши, он.
Сказал ему мудрый: «Когда б, как бутон,
Твой рот оставался закрытым, покров
Твой не был бы рван, как у розы цветов».
Увы! Пустомель громогласны уста:
У звонкого бубна средина пуста.
Взгляни на огонь: на язык он похож,
Но быстро водою его ты зальешь.
Пускай говорят, что талантов лишен
Са’ди, что с людьми необщителен он,
Пускай полушубок мой рвут по клочкам, –
До сути моей не добраться глупцам!

Соловей в клетке

Раз сын у Азод-эд-Довлэ занемог,
Отец истомился от дум и тревог.
Сказал ему некий подвижник: «О шах,
На волю плененных повыпусти птах».
Царь клетки разбил – вмиг не стало там птиц –
Коль сломаны двери, бегут из темниц.
Под сводом чертога в темнице своей
Остался один лишь певун-соловей.
Недужный его заприметил там князь,
И птице плененной он молвил, смеясь:
«Ты в клетке-темнице, певун-соловей,
Сидишь из-за сладостной речи своей».
Покуда молчишь, ты спокоен и прав,
Представь доказательства, слово сказав.
Са’ди свой язык обуздал, и тогда
Его не коснулась людская вражда.
Тому лишь доступен душевный покой,
Кто будет далек от беседы людской.
При всех не порочь недостатков людских,
А лучше займись исправленьем своих.
Не слушай безумных речей пустоту,
Глаза закрывай, увидав наготу.

Рассказ

Мюрид на попойке турецких рабов
И бубен, и арфу разбил у певцов.
За это, как бубну, мюрида щекам
Досталось, как струнам – его волосам.
От боли побоев всю ночь он не спал,
А утром наставник мюриду сказал:
«Коль быть ты не хочешь, как бубен, побит,
Как арфа смиренно согнись, о мюрид!»

Рассказ

Увидели двое: и пыль, и разлад,
Разбросана обувь и камни летят.
Один от смятенья сбежал, а другой,
Вмешавшись в мятеж, поплатился главой.
Блажен, кто не судит в гордыне своей
Ни злых, ни хороших поступков людей.
Даны тебе очи от бога и слух,
Уста для глагола и разум и дух,
Чтоб мог ты низы отличать от вершин,
В пустых пересудах не тратя годин.
От мудрого старца я слышал рассказ, –
Приятны такие рассказы для нас:
«Раз видел я негра, который точь-в-точь
Был черен и длинен, как зимняя ночь.
Как будто бы демон царицы Валкие,
Своим безобразием точно Иблис.
Девицу, подобную месяцу, он
Лобзал и в объятьях сжимал, распален.
Так крепко сжимал, что подумал бы ты:
Заря погасает в тисках темноты.
Вмиг божий закон я припомнил, и пыл
Ненужный меня, как огонь, охватил.
Кругом озираясь, искал я камней
Иль палки, крича: «О безбожник, злодей!»
Крича и бранясь, разлучить их я смог –
Так тьму с белизной разлучает восток.
Он тучей умчался, предстала бела
Она, как яйцо из-под галки крыла.
Но лишь черный бес убежал, на меня
Набросился ангел, бранясь и кляня:
«Ханжа, лицемер, в черной рясе святош,
Земле ты привержен, а к небу зовешь.
Всех больше на свете мне негр этот мил,
Он душу и сердце мои полонил.
Я долгожеланные яства в сей миг
К устам поднесла, ты ж их отнял, старик!»
Вопя, призывала помочь ей в беде,
Кричала, что нет состраданья нигде:
«Нет больше мужчин, чтоб могла их рука
Меня защитить от сего старика,
Который, седин не стыдяся ничуть,
Дерзнул на невинность мою посягнуть».
Вцепилась при этом она мне в подол,
Лицом от стыда в воротник я ушел…
Бояся толпы, как из пкурки чеснок,
Из платья я вырвался и – наутек!
Я наг от нее убежал, пусть моя
Одежда достанется ей, но не я.
Чрез несколько дней мы столкнулись опять,
Спросила: «Ты знаешь меня?» – «Как не знать? –
Ответил я ей. – Ты урок мне дала
Вперед не мешаться в чужие дела.
Ведь с тем не случится такая беда,
Кто занят лишь собственным делом всегда.
Решил я, увидевши злое, с тех пор
Так делать, как будто не видел мой взор».
За речью своей, коль умен ты, следи,
Молчи, коль не можешь сказать, как Саади.

Пьяный суфий

Раз старцу Дауду поведал мюрид:
«Я пьяного суфия видел. О, стыд!
Чалма и рубаха залиты вином,
Лежал он в грязи, и собаки кругом».
Услышавши это, Дауд прелестной
Сначала, насупясь, поник головой,
Затем, прерывая молчание вдруг,
Он молвил: «Потребен тут любящий друг.
Ступай-ка, опять возвращайся туда,
Чтоб не было вере и рясе стыда.
Нет сил и рассудка у пьяных людей.
Пьянчужку возьми, притащи поскорей».
Смутился мюрид, услыхав тот приказ,
И в думах, как в глине осел, он увяз.
Ослушаться можно ль? Удерживал страх,
А пьяницу стыдно тащить на плечах.
Однако приказ обойти он не мог,
Сыскать к избавленью пути он не мог.
Решившись, он пьяницу на плечи взял.
Собрался, крича и смеясь, весь квартал.
С издевкой одни говорили: «Взгляни
На этих дервишей, как святы они!»
Другие: «Вот суфии наши, ну-ну!
И рясу в заклад, чтоб добраться к вину».
Кричали, на них указуя рукой:
«Один полупьян, перепился другой!»
Ах, лучше взнесенный врагом ятаган,
Чем черни насмешки и брань горожан!
С пьянчужкой пока дотащился мюрид,
Немало стыда претерпел и обид.
Свой стыд вспоминая, не спал он всю ночь.
Сказал ему утром Дауд: «Не порочь
Людей по кварталу, коль сам клеветы
Не хочешь от целого города ты».
О вы, кто разумны и светлы душой,
Ни добрых, ни злых не порочьте хулой.
На злобных хула – лиходеев родит,
А добрых хулить – преступленье и стыд.
Коль кто-нибудь скажет: «Такой-то дурен», –
Так знай, что себя опорочил лишь он.
Сначала чужой пусть докажет он грех,
Меж тем как грешит сам злоречьем при всех.
Хотя б ты и правду сказал, но, ей-ей,
Творишь ты неправду, пороча людей!

Рассказ

Однажды, услышав заочную брань,
Хулителю молвил мудрец: «Перестань
О людях при мне отзываться со злом,
Себя не роняй в уваженье моем.
Хотя б ты и прав был, что толку? Хула
Ничуть ведь твои не улучшит дела».

Рассказ

Однажды сказал мне приятель: «Разбой,
По-моему, лучше злословья». Такой
Был речью весьма удивлен я. Ему
Я задал вопрос: «Объясни, почему
Тебе беззаконие так мило, что вдруг
Его предпочел ты злословью, о друг?»
Ответил: «Отважен разбойник лихой,
Он кормит себя удалою рукой,
Меж тем как хулитель порочит людей
И пользы не видит от злобы своей».

Рассказ

В Незамовой школе учился, на счет
Казенный, я ночи и дни напролет.
«О старец, – наставнику раз я сказал, – :
Один из друзей мне завидовать стал.
При нем толковал я, хотя бы с умом,
Святые предания – все не по нем!»
Услышавши это, наставник в ответ
Вскричал возмущенно: «Не странен ли свет!
Ты друга при мне порицаешь дела,
Ужели ты мнишь, что похвальна хула?
Коль к аду идет он своею стезей –
За ним ты спешишь по дороге другой!»
«Хаджадж кровожаден, в нем сердце – гранит, –
Так некто однажды сказал. – От обид
Злодея все стонут. Но верю – творец
Его беззаконью положит конец».
Тут старец почтенный и видевший свет
Тому незнакомцу преподал совет:
«Он будет наказан, но также и те,
Кто злобу питают к нему в слепоте.
О нем позабудь – вот совет мой тебе,
Своей предоставь ты Хаджаджа судьбе.
Его беззаконием злым я томим,
Но я огорчен и злословьем твоим.
Исполнилась мера, свершается суд,
И грешника в ад прегрешенья влекут.
Хулитель же точно не хочет, чтоб тот
Шел в ад в одиночку, и мчится вперед!»

Рассказ

Один из подвижников встретил дитя
И с лаской ему улыбнулся, шутя.
Его соподвижники, то увидав,
Злословью предали товарища нрав,
И старцу, который меж ними был чтим,
О том передали. Ответил он им:
«Не троньте смятенного друга дела,
Нет чести в злословьи, и в шутке нет зла».

Рассказ

Я в детстве поститься решил. Был я мал
В те дни: где десница, где шуйца, не знал.
И мне богомол по соседству один
Взялся изъяснить омовения чин:
«Во-первых, скажи: бисмиллах. Долг второй –
Дать богу обет. В-третьих – руки омой.
Трикраты омывши и нос, и уста,
Чисть ноздри посредством меньшого перста.
Протри указательным зубы перстом –
Ведь щетка зубная запретна постом.
Трикраты свой лик ты горстями воды
От корня волос омочи до брады.
Вновь руки до локтя затем омывай,
Молитвы, которые знаешь, читай.
За этим главы омовенье и ног,
Обряду конец – призывается бог.
В сих знаньях никто не сравнится со мной,
Ведь старец-то сельский ослаб головой».
Узнал это старец. От этих речей
Вскипел и вскричал: «Нечестивец, злодей!
На щетку зубную ты знаешь запрет,
А ближнего грызть запрещения нет?
Уста от злоречья очисти вперед,
Пред тем как от брашен омоешь свой рот.
Коль имя чье-либо услышишь, о нем
Заглазно всегда отзывайся добром.
Коль будешь людей ты ослами честить,
Тебе человеком меж них не прослыть.
Заглазно о мне ты дай отзыв такой,
Чтоб мог ты его повторить предо мной».
Ах, если стыдишься свидетеля ты,
Где память о боге, о раб слепоты?
Стыдись не меня, а себя, о слепец,
Ведь ты позабыл, что всеведущ творец!

О ком допустима заочная хула

Достойны заочной хулы ото всех
Три рода людей лишь. Хулить прочих – грех.
Во-первых, то – царь, чья неправая власть
Всему населению – злая напасть.
О нем допустима недобрая речь,
Хулой от него чтоб людей остеречь.
Бесстыжих затем не щади наглецов,
Что сами стыда разрывают покров.
Такого спасешь ли от рытвин и ям?
Он в кладезь глубокий бросается сам.
И, в-третьих, нечестный торгаш, пленник лжи
О нем все, что знаешь дурного, скажи!

Рассказ

Спросил раз у суфия некто, любя:
«Ты знаешь, хулил как такой-то тебя!»
Но суфий воскликнул: «Безмолвствуй, о брат!
Ведь лучше не знать, как враги нас хулят.
Донесший, что сказано было врагом,
Враждебней врага в разуменьи моем.
По-моему, с недругом сблизился тот,
Кто другу о вражьей хуле донесет.
Сам враг ведь не смел повстречаться со мной
И ярости трепет не вызвал хулой.
А ты злей врага. Огласить хочешь ты
Слова утаенной врагом клеветы».
Насколько возможно, того сторонись,
Кто спящей вражде говорит: «Пробудись!»
Доносчик былую вражду возродит,
Напомнит о горечи прошлых обид.
Вражда – как огонь, а доносчика речь –
Сухие дрова, чтобы пламя разжечь.

О женщинах добрых и дурных

С женой добродетельной, честной в делах
Ликуй, о бедняк, точно сам падишах!
Ударить вели перед дверью своей
Пять раз в барабан, как у царских дверей.
Невзгоды тебя устрашать не должны, –
Утешат объятия верной жены.
Коль ладно живешь ты, супругу любя,
Создатель с любовью глядит на тебя.
Красивая женщина честность свою
Когда соблюдает – супруг как в раю.
Ах, счастлив на свете всех более тот,
Кто дружно с любимой женою живет!
Коль набожна, ласкова будет жена,
Ликуй, пусть лицом некрасива она.
Верь: лучше такая красавицы злой, –
Прикрыта ее дурнота добротой.
Злонравных беги, пусть они – как пери,
Но коль добронравна уродка – бери!
Ведь уксус, как сладость, воспримет она
Из мужниных рук, а дурная жена
Ест сласти, лицом же, как уксус. От злой
Супруги спаси нас, о боже благой!
Ведь если с вороной сидит попугай,
Из клетки на волю стремится он, знай!
Беги, коль попалась дурная жена,
А иначе скорбь для тебя суждена.
Быть лучше босым, чем в тугих башмаках,
Скитальчество лучше, чем схватки в домах.
И, право, спокойней усесться в тюрьму,
Чем хмурые брови увидеть в дому.
В дороге хозяин ликует: ведь он
На время от злобной супруги спасен.
Нет счастия дому, откуда проник
Сварливой хозяйки на улицу крик.
Коль любит по рынкам ходить, колоти,
А иначе бабой сиди взаперти.
Коль мужу жена не послушна – позор,
Пусть он облекается в женский убор.
Кто с глупой, порочной связался женой,
Не с женщиной тот сочетался – с бедой.
Коль в мерке овса сплутовала жена,
Рукою махни на запасы зерна.
Воистину избран создателем тот,
С кем честно и дружно супруга живет,
Но зваться мужчиной не смей, коль, вольна,
Другому твоя улыбнется жена.
Коль тянется дерзко к запретным плодам –
Возможно, даст волю своим кулакам.
Для доброй супруги запретен чужой,
Из дома она – лишь на смертный покой.
Коль нет постоянства в супруге твоей,
Тебе оставаться не следует с ней.
Спасайся, беги крокодилу хоть в пасть,
Ведь лучше погибнуть, чем низко упасть.
Жену от чужих укрывай ты очей,
Не можешь – так мужем считаться не смей.
Жену добронравную другом считай,
А злой, неуживчивой молви: прощай!

Рассказ

Я слышал однажды слова двух мужей,
От женщин изведавших много скорбей.
Один: «Если б не было женщин дурных!»
Другой: «Ах, когда б вовсе не было их!»
Жену каждой новой весною меняй,
Не гож календарь прошлогодний, – бросай!
Вольны, дерзки женщины, власти хотят,
Но в их поцелуях так много услад!
Попавших под женское иго щади,
От едких насмешек избавь их, Са’ди.
В объятиях женщины ночь побывав,
Ты сам ведь пред нею смиряешь свой нрав.
Скорбя, чуть, не плача, о ссорах с женой
Рассказывал старцу супруг молодой:
«У мельницы нижнему жернову я
Подобен под бременем злого житья».
«Зачем убиваться? – был старца ответ. –
Терпи, ибо срама в терпении нет.
Ты жерновом верхним бываешь всю ночь –
Сумей недовольство свое превозмочь:
Днем жерновом нижним побыть не беда,
При розе шипы ведь бывают всегда.
Вкушая от дерева сочных плодов,
Сноси от него и уколы шипов».

О воспитании сыновей

Лишь десять годов минет сыну, вели,
Его от чужих чтоб держали вдали.
Близ хлопка никто не садится с огнем,
Не то – чуть задумался – в пламени дом!
Чтоб память оставить ты мог меж людей,
Добру, благонравью учи сыновей.
Не будет твой сын если добр и умен,
Умрешь ты, как будто потомства лишен.
Ах, в жизни страдать будет сын без конца,
Коль в детстве имел баловство от отца!
Ты сына воздержным, разумным взрасти,
Знай: нега и холя сбивают с пути.
К нему будь взыскателен в детских годах,
К добру приохоть, к злу внуши ему страх.
Но знай, что начавшим учиться сперва
Полезней угроз поощрения слова.
Одно из ремесл пусть изучит твой сын,
Хотя б ты богатством и был исполин.
Как знать, что случится? Вдруг будет в чужой
Заброшен он край коловратной судьбой.
На деньги свои не надейся. Из рук
Уходят большие сокровища вдруг.
Но если твой сын ремеслом овладел,
Минует его попрошайки удел.
Тугая мошна все ж иссякнуть должна,
У люда ремесл не пустеет мошна.
Ребенок, не знавший наставника кар,
Получит жестокий от жизни удар.
Не холь, но в достатке семью успокой,
Чтоб сын твой не мучился завистью злой.
Отца невниманье приводит всегда
К чужим, злым влияньям, а это – беда.
Дурных воспитателей тотчас гони –
К пороку детей приучают они.
Ты знаешь, Са’ди торжество как снискал?
В морях он не плавал, пустынь не видал.
Он в детстве от старших побои терпел, –
Дал бог ему в старости высший удел.
И всяк, кто покорен приказа словам,
Знай, в будущем станет приказывать сам.
Людей нет на свете злосчастней юнцов,
Чье имя чернеет скорей их усов.
От этих развратников юных беги:
Для чести мужской – это злые враги.
Увидев юнца с побродяжек гурьбой,
Отцу молви: «Руки в спасеньи умой».
Не плачь над могилой такого юнца, –
Сын падший умрет пусть скорее отца.

О преимуществах уединения во избежание злословия

Кто в мире избавлен от зла и потерь?
Лишь тот, кто замкнет перед ближними дверь!
Никто от злоречья людей не спасен,
Будь он самохвалом, смиренным будь он.
Будь ты, точно ангел, превыше небес,
Прилипнет к тебе зложелатель, как бес.
Усильем смиряют Ефрат или Нил,
Язык же злонравца смирить нету сил.
Между зложелателей стерта межа:
Злокозненный плут ли, святоша ль ханжа,
Спасенья от них – будь лисой или львом –
Не сыщешь ни силой, ни хитрым умом.
Ведь если порвет кто с мирянами связь,
Затворником станет, людей сторонясь,
Вмиг скажут: «Он – хитрый обманщик и плут,
Ведь так от людей только бесы бегут».
А если кто весел, к общенью привык,
Ославят его греховодником вмиг.
Заочно возьмутся срамить богача,
Жесточе его не найдут палача,
А если заплачет пред ними бедняк –
Прогонят: ведь бедность – проклятия знак.
Счастливца поверг если яростный рок,
Злорадно воскликнут: «Пришел его срок!
Вот бог покарал наконец и его,
Доколь гордеца выносить торжество?»
А если несчастного вдруг бедняка
Высоко взнесет провиденья рука,
Со злобою скажут: «Ах, мир наш таков:
К ничтожным – приветлив, к достойным – суров».
Коль делом ты занят, увлек тебя труд,
Они честолюбцем тебя прозовут,
А если от дел удалишься своих,
Вмиг нищим бездельником станешь для них.
Коль будешь речист, скажут: ты – барабан,
А будь молчалив, назовут: истукан.
О том, кто спокоен, беззлобен к тому ж,
Смеясь, изрекут: «Это – трус, а не муж».
Кто будет горяч и стремителен, тот
Опасным безумцем меж них прослывет.
Богач если скромность в быту сохранит
(Для умных людей ведь роскошество – стыд),
Вмиг острым, как бритва, своим языком
Поранят его, назовут: скопидом.
А если построит чертог расписной,
Шелками украсит себя и парчой,
Не будет злоречием их пощажен:
«Себя разукрасил, как женщина, он!»
Избегнет едва ли хулы домосед, –
Осудят его повидавшие свет:
«Сидящие дома, в объятьях жены
Бывают ли знаний, талантов полны?»
Но также, увы, не дождется похвал
И тот, кто постранствовал, свет повидал.
«Ведь, если б умелым, прилежным он был,
Зачем бы он в странствиях мир бороздил?»
Спасенья от злобных речей не найдет
Никто: ни красавец, ни жалкий урод.
Да кто бы на то и надеяться мог,
Коль не был людьми пощажен сам пророк?
И даже о боге едином, благом
Смотри: христиане что молвят о нем!
Не может спастись человек от людей.
Ах, только в терпеньи приют от скорбей!
В Египте был раб у меня. Скромен, тих.
Очей не решался он вскинуть своих.
Мне кто-то сказал: «Бестолков этот раб,
Хорошая трепка ему помогла б».
И вот на раба я прикрикнул. И что ж?
Советчик вскричал: «Ты его так убьешь!»

Рассказ

Был некто умен, полон сил, даровит
И как проповедник весьма знаменит,
Чертами лица был изящней притом
Тех черт, что писал мастерским он пером.
В словесности был, в красноречьи силен,
Но буквы не все выговаривал он:
Имел он какой-то порок языка
И путался в нескольких звуках слегка.
«Передних зубов у оратора нет», –
Раз другу сказал я в одной из бесед.
Приятель мой, вспыхнув, воскликнул: «Не смей
Подобных нелепых мне молвить речей!
Увидел ты в нем только этот порок,
А многих достоинств заметить не мог!»
Ах, если случится, что тот погрешил,
Кто полон духовных и умственных сил,
За этот лишь грех ты его не брани,
Проступок забудь и заслуги цени.
При розах бывают шипы, но, цветы
Сбирая, шипов испугался ли ты?
И знай: только тот, кто испорчен и зол,
Лишь ног безобразье в павлине нашел.
К душевной стремись чистоте. Не забудь,
Что нет отраженья, коль в зеркале – муть.
Не будь беспощаден к порокам людским,
Слепым чтоб не быть к недостаткам своим.
В своем существе распознавши порок,
Порочных людей как судить бы я мог?
Греха не взлюбив, не твори его сам,
Тогда лишь суров будь к соседа грехам.
И праведен я иль живу я греша –
Тебе – моя внешность, а богу – душа.
И ежели внешне я честен, правдив,
Тебе ль рассуждать, прям я вправду иль крив?
Грязна моя жизнь иль полна чистоты –
Бог в тайну проникнет скорее, чем ты.
Хорош или плох я, тебе дела нет,
Я сам отвечаю за пользу и вред.
Ведь доброму доброе дело одно
Творцом будет за десять дел сочтено.
Ты также за доблесть одну будь готов
Простить человеку десяток грехов.
Не будь, как другие, что, видя изъян,
Сочтут ни во что совершенств океан.
Как тот ненавистник, что мутный свой взор
В творенья Са’ди с озлобленьем упер.
Там в сотни прекраснейших мест он не вник,
Но, к слову придравшись, подъемлет вдруг крик
Одну лишь причину я вижу тому:
То зависть глаза ослепила ему.
Был господом разный народ сотворен –
Кто черен, кто бел, кто красив, кто дурен.
Глаза не у всех ведь блестят красотой.
Ядро ешь фисташки, скорлупку ж – долой!
* * *
Дерзну ли я богу хваленье воздать,
Достойно прославить небес благодать?
Дар божий – всяк волос на теле моем.
Сумею ль хвалу каждым спеть волоском
Владыке, что, милость простерши свою,
Раба-человека призвал к бытию?
Кто выразить в силах отличья его?
Все свойства вобрало величье его!
Слепил, чудодей, он из персти земной
Твой образ, умом наделив и душой,
И вот от рожденья до жизни конца,
Глянь, милостей сколько к тебе от творца!
Ты чистым был создан, будь чистым в пути –
Постыдно тебе в прах нечистым сойти.
Ведь капелькой семени был ты сперва,
Зачем же гордыней полна голова?
Трудом пропитанье добывши, о друг,
Вотще уповать на усилия рук.
Ужели не ведаешь, силою чьей
В движенье приводятся руки людей?
Не можешь ты шагу ступить сам собой,
Шлет свыше подмогу создатель благой.
Не чрез пуповину ль тебя он кормил,
Когда ты во чреве зародышем был?
Когда ж пуповину отъяли, в тот миг
К груди материнской ты жадно приник.
Две груди, влекущие страстно юнца,
Не родник ль в детских яслях творца?
Ах, матери лоно, ее две руки,
Как рай, а сосцы – две молочных реки!
Как дерево матери стан, и растет
На дереве этом младенец, как плод.
Не к сердцу ль идут вены женских грудей?
Так знай: молоко – кровь сердец матерей!

Рассказ

Раз сын послушанье нарушил и мать
Проступком заставил жестоко страдать.
Сказала, к нему поднеся колыбель:
«О сын непокорный, забыл ты ужель,
Как сон мне ночами очей не смыкал,
Когда ты в слезах был, беспомощен, мал?
Как ты, в колыбели здесь лежа, был слаб,
Рука твоя муху прогнать не могла б!
И ты ль, в колыбели боявшийся мух,
Являешь теперь непокорности дух?»
Беспомощность вновь возвратится твоя, –
В могиле не сгонишь с себя муравья.
И светочем взор твой затеплится как,
Пожрет если мозг твой могильный червяк?
Увидев слепого, который пути,
Забредши в канаву, не может найти,
Коль бога почтишь благодарной мольбой,
Ты – зряч, а иначе ты тоже слепой.
Познанья и ум не учитель дает,
Но это в тебе от господних щедрот,
И если б господь наложил свой запрет,
Тьмой лжи для тебя стал бы истины свет.
Ах, вникни: творец для движенья людей
Сцепил меж собой сколько жил и костей.
Скот головы держит к земле преклонив,
Ты прямо стоишь, точно буква алиф.
Для пищи к земле припадают скоты,
Еду поднимаешь к устам своим ты.
Зерном ты питаешься, а не травой,
В траве ты не шаришь, как скот, головой.
Но внешностью этой прельщаться нельзя –
Ты прям; пусть прямой будет жизни стезя.
В прямой лишь стезе, а не в стане прямом,
Отличье свое от неверных найдем.
И если ты в здравом уме, не перечь
Тому, кто тебе дал слух, зренье и речь.

Рассказ

С конем совладать некий княжич не мог,
Свалился и шейный свернул позвонок.
С тех пор, головою ворочая, он
Всем телом был должен ворочать, как слон.
Бессильны все были врачи. Наконец
Из греческих стран объявился мудрец
И вправил сустав. Княжич был бы навек
Калекою, если б не тот человек.
Но к княжичу снова когда он пришел,
Гордец даже бровью своей не повел.
Мудрец устыжен был, поник головой
И, вышедши, так говорил сам с собой:
«Когда б ему шею не выправил я,
Теперь не вертел бы он лик от меня».
Послал неких зерен он князю: «Вели,
В курильнице их чтобы медленно жгли».
От дыма тех зерен вдруг княжич чихнул
И тотчас по-прежнему шею свихнул.
Немедля послали за лекарем тем,
Хоть много искали – вернулись ни с чем.
Ах, чтоб не остаться ни с чем в судный день,
В хвалебной мольбе руки к богу воздень!

Притча

Раз, за ухо некто схвативши мальца,
Вскричал: «Вот побью я тебя, сорванца!
Колоть чтоб дрова дал тебе я колун,
А ты рубишь стену мечети, шалун!»
Язык дан тебе для молитв и хвалы,
Отнюдь не для ссор и заочной хулы.
Чрез уши Коран и разумный совет
Должны проникать, а не речи клевет.
Глаза, чтоб творенья узреть благодать,
А вовсе не в ближнем изъяны искать.
В отраду тебе дни и ночи даны,
Блеск солнца, сияние светлой луны.
Тебе вешний ветер, как верный слуга,
Коврами зеленые стелит луга,
А вихорь, и туча, и ливень, и снег,
И молнии сабля, и грома разбег,
Веленьям творца подчиняясь равно,
Взращают зарытое в землю зерно.
Возжаждешь? Вот облако – твой водонос,
Воды для тебя на плечах он принес!
От праха – еда, запах, красок подбор,
Что тешат твой вкус, обонянье и взор.
Луна, солнце, звезды, созвездье Плеяд –
Лампады, в твоем что жилище горят.
Ах, нужно творца восхвалять всей душой,
Хвалы той не выразить речью людской!
Не только всех тварей бессильный язык,
Но даже и в небе весь ангельский лик
Досель, о создатель, тебе не воздал
Хотя б малой доли достойных похвал.
Умой свои руки, Са’ди, смой тетрадь!
Доколь по стезе бесконечной бежать?
Не ценит никто дней счастливых своих,
Лишь в бедственный час вспомним с горечью их!
Богатому кажется, верно, легка
Голодная, злая зима бедняка.
Приречный ли житель прельстится водой?
О ней тех спроси, кто в пустыне сухой.
Скорбит ли на Тигре живущий араб
О тех, кто в пустыне от жажды ослаб?
Всю цену здоровья узнает лишь тот,
Кого лихорадка хоть раз потрясет.
Ах, темная ночь будет долгой тебе ль,
Возлегшему в нежащем сне на постель?
Спроси о длине бесконечной ночей
У мучимых злой огневицей людей.
Забьет барабан. Сон свой гоним мы прочь,
Не вспомнив, что стражи не спали всю ночь.

Рассказ

Тугрил как-то ночью, осенней порой,
Заметил: индиец стоит часовой,
От снега, дождя и бежавшей воды
Дрожа наподобье мерцанья звезды.
Его пожалевши, промолвил султан:
«Сейчас меховой мой наденешь кафтан.
Тебе его тотчас я вышлю с рабом,
Немного побудь здесь на месте своем».
Но время текло, утра час наступил,
В чертоге своем властелин опочил.
Имелась в хареме турчанка одна,
Властителя сердце прельстила она.
Как только увидел турчанку Тугрил,
Мгновенно беднягу-индийца забыл.
Знать, был неудачлив индус: лишь пустой
Мечтой оказался кафтан меховой.
Знать, холода мук было мало, что вдруг
Прибавил к ним рок ожидания мук.
Итак, спал под утро султан, а индус
Сказал, претерпевши жестокий искус:
«Счастливцем ли я показался, что вмиг
Меня ты забыл и к рабыне приник?
Ночной в наслажденьях проводишь ты час,
Тебе ль знать, как ночь протекает для нас!»
Присев на привале к котлу, пешеход
Не вспомнит о тех, кто в пустыне бредет.
Заснувшие мирно под кровлей своей,
Что знают о муках голодных людей?
Коль быстрый верблюд под тобою бежит,
Тебя ль тронет пеших измученный вид?
О путник выносливый, стой, подожди!
Ведь старый и слабый бредут позади.
О трудном пути правду скажут тебе
Лишь те, кто изныли в далекой ходьбе.

Рассказ

Был вор схвачен стражами. Руки ему
Жестоко скрутили, швырнули в тюрьму.
Всю ночь он томился, избит, устрашен,
Вдруг слышит снаружи несчастного стон:
То плакал бедняк от своей нищеты.
Вскричал заключенный: «Опомнишься ль ты!
Ступай, бога славь, что хоть пусто в руках,
Зато не закованы руки в цепях».
Не плачь о своем злополучии, когда
Увидишь людей, чья жесточе беда.

Рассказ

Валялся на улице пьяный в грязи.
Один богослов, проходивший вблизи,
Кичась чистотой, отвратил гордый лик,
Но пьяный вскричал: «О почтенный старик!
За нрав свой достойный творца восхвали,
Ведь гордый от бога бывает вдали.
Не смейся над тем, кто в оковах грехов,
Ведь можешь и ты тех изведать оков.
Вдруг будет угодно так сделать судьбе,
Что пьяным придется упасть и тебе».
Тебе суждена коль к мечети стезя,
Над теми, кто в церкви, глумиться нельзя.
Хвалу вознеси, мусульманин, стократ
За то, что не носишь ты магов наряд.
Не всякий достигнет искомого сам, –
Ведет божий промысл по тайным путям!

Сомнатский идол

Я идола видел, пришедши в Сомнат,
Он был изукрашен, как древле Манат.
Так чудно художник его изваял,
Что краше кумира никто не видал.
И слал караваны паломников мир,
Чтоб этот бездушный увидеть кумир.
Искали все верности, как и Са’ди,
От идола с каменным сердцем в груди!
Речистых людей изо всех областей
Вокруг собирал истукан без речей.
Смущенный, я тщетно себя вопрошал:
Как стал для живых божеством минерал?
Раз магу, с которым знакомство водил, –
Сожителем мне, даже другом он был –
Как можно помягче я молвил: «Брахман,
Дивлюсь я на храм ваш, на ваш истукан,
Но больше всего я дивлюся, ей-ей,
На чтящих бездушную куклу людей.
В ногах и руках у кумира нет сил, –
Не встанет, когда б ты его повалил.
Глаза у него – два куска янтаря,
От каменных глаз ждать внимания зря».
От слов тех взглянул друг врагом на меня,
Как будто метнул он огнем на меня.
Уведомил вмиг магов, старцев своих.
Сошлись. В их враждебном кругу я притих
Вскипели в Пазенда чтецах гнев и злость,
Набросились, будто собаки на кость.
Кривой этот путь был для них справедлив,
Меж тем как прямой путь казался им крив
Каким бы кто ни был, о друг, мудрецом,
В собраньи невежд прослывет он глупцом.
Беспомощен, как утопавший, я вмиг
Смекнул, что спасет лишь притворства язык.
Узнав, что враждует невежда с тобой,
Уступчивость выбери, мягкость усвой.
Тут главному магу хвалу я изрек,
Сказав: «О учитель, Пазенда знаток!
Ведь этим кумиром я сам восхищен,
Столь образом чуден и сладостен он.
Пленился я видом, успев лишь взглянуть,
Но смысл мне невнятен, неведома суть.
На этот ведь путь я недавно вступил,
Добро ото зла различить нету сил.
Советник ты здешних святынь королю,
Ты – мудр, и в игре здесь ты – ферязь. Молю
Мне этого идола тайну открой,
Которому предан я всею душой.
Слепое одно поклоненье ведь – стыд,
Лишь в тайну проникший поистине чтит».
Такими словами доволен был жрец,
Зарделся, с улыбкой сказал: «О пришлец!
Вопрос твой уместен и верен подход,
Вожатого ищущий к цели придет.
Как ты, исходил я довольно краев
И видел бездушных, недвижных богов.
Но этот кумир не таков. По утрам
К создателю руки вздевает он сам.
И если остаться здесь с нами не прочь,
Проникнешь ты в таинство в эту же ночь».
И вот я остался средь храмовых стен
Во тьме, точно в яме злосчастья Бижен.
Та ночь продолжительней судного дня,
И маги в молитвах ночных вкруг меня.
Вовек омовений не знали они,
Как падаль на солнце, воняли они.
Должно быть, больших натворил я грехов,
Что выпал на долю мне жребий таков.
Всю ночь я терзался, одною рукой
Творца умоляя, грудь сжавши другой.
Как вдруг барабанщик забил в барабан,
И вслед, как петух, подал голос брахман,
А мрак-черноризец в тот миг с быстротой
Извлек из ножон утра меч золотой,
И будто б огонь на светильню упал, –
Весь мир загорелся, весь мир просиял!
Как будто средь негров в страну Занзибар
Явился вдруг светлый юнец из татар.
Тут стали стекаться отвсюду, кругом,
Угрюмые маги с немытым лицом.
Столпила их здесь поклонения страсть
Так тесно, что негде иголке упасть.
Страдал я, от ночи без сна точно пьян,
Как вдруг кверху руки воздел истукан.
И тотчас вскричал – возопил весь народ,
Ты скажешь – то бурное море ревет.
Когда разошлись все и храм опустел,
Пытливо брахман на меня поглядел
И молвил: «Твоим затрудненьям – конец.
Вся правда открылась, сомненьям – конец».
Тогда увидал я, что в мыслях жреца
Безбожью, невежеству нету конца.
Ни слова в ответ не посмел я сказать,
Ведь правду безумцам нельзя открывать.
Коль силой ты слаб по сравненью с другим,
Геройство ли – схватка неравная с ним?
И вот, лицемерные слезы струя,
Раскаялся в прежних сомнениях я,
Слезой я безбожников сердце привлек,
Не диво, – ворочает камни поток!
Ко мне подбежали, главу преклоня,
С почтением под руки взяли меня,
Прощенья прося, дал себя я вести
К тому изваянью из белой кости.
Уста приложил я к перстам костяным –
Да будет он проклят и все иже с ним! –
Во всем подражая кумира жрецам,
На несколько дней стал брахманом я сам,
Когда ж увидал, что доверье снискал,
От счастья куда и деваться не знал.
Раз ночью, один, дверь замкнув, без препон
Снуя влево-вправо, что твой скорпион,
Я поиски начал. Кумира престол
Обшарив, завесу в подножьи нашел.
Открыл – вижу: в келье сидит потайной
Брахман, за веревку держася рукой.
Открылась мне тайна внезапно в тот миг
(Так плавку железа Давид вдруг постиг),
Что снизу канат коль потянут к себе –
Вверху руки вскинет кумир, как в мольбе.
Брахман же, увидев меня, был смущен,
В позорном обмане попался ведь он!
Вскочил и – бежать. Я за ним по пятам –
Нагнав, сбросил в кладезь, случившийся там.
Я знал, что, останься в живых тот злодей,
Погибели будет искать он моей,
Боясь, что раскрою я низкий обман,
Покончит со мной озлобленный брахман.
Злодейства свидетелем став невзначай,
Злодея как можно скорей убивай,
А если оставишь в живых, то потом
Врага ты получишь смертельного в нем.
Пускай пред тобой он склонился в мольбе,
Лишь случай представится – горе тебе!
Добил я камнями брахмана-лжеца,
Навек ведь безгласны уста мертвеца.
Но все же, возмездья боясь от людей,
Тот край я покинул как можно скорей.
Случайно огонь заронив в камышах,
Спасайся – скрываются львы в тех местах.
Не трогай змееныша, если ж убил,
От мести змеи убегай что есть сил.
Коль в улье ты пчел как-нибудь взволновал,
Не медли, спасайся от тысячи жал.
Средь прочих советов Са’ди есть такой:
«Подножье стены подкопав, там не стой».
Я бегством себя от несчастия спас,
Из Индии морем приплыл я в Хеджаз.
От горечи всех пережитых невзгод
Теперь лишь почувствовал сладость мой рот –
Теперь лишь, когда от судьбины лихой
Надежно укрыт я под сенью благой
Счастливой державы Бу-Бекра Зенги,
Которого, боже, спаси, сбереги.
Ему средь рожденных подобного нет,
Молельщиком быть за него – мой обет.
Спасенье найдя от судьбины оков,
Свой опыт со всеми делить я готов.
Так знай, что теперь всякий раз, как с мольбой
Я руки подъемлю в молитве святой,
Кумир тот встает предо мною в мечтах,
В глаза себялюбья он сыплет мне прах.
Тогда разумею, что, руки в мольбе
Воздев, их подъемлю не сам по себе,
Что руки подъемлет молельщик не сам,
Но тянет их тайная нить к небесам.
Отверсты врата милосердия, но
Проникнуть не всякому в них суждено.
Не так же ли в царский дворец на прием
Преходят лишь те, кто допущен царем.
Никто не владеет ключом от судьбы,
Всевластный владыка – лишь бог, мы – рабы.
О, правым идущий путем, разумей,
Что богу обязан ты правдой своей.
Хранит тебя бог, нрав твой добрым создав,
Поэтому зла и не знает твой нрав.
Ведь тот, кто дает от пчелы сладкий мед,
Тот также и яд, и змею создает.
На царство твое если гневно воззрит,
Он души людей от тебя отвратит,
А ежели миловать будет, любя,
Он людям спокойствие даст чрез тебя.
Коль прямо идешь ты, не требуй похвал, –
Тебя поддержали, и ты не упал!
Полезен совет мой, коль будешь внимать,
Избрав правый путь, обретешь благодать,
Достигнешь ты мест, если милость обрел,
Где сядешь за вечного пиршества стол.
Но только один не вкушай, погоди,
Сперва вспомяни о несчастном Са’ди.
Быть может, поможет молитва твоя,
В поступках своих не уверен ведь я!
* * *
О ты, возраст чей ныне – семьдесят лет,
Ужель ты проспал? Жизнь прошла, жизни пет!
Ты все о житье о бытье хлопотал,
К отъезду припаса себе не собрал.
Но в день воскресенья на торжище, знай,
Заслугами только сторгуешь ты рай.
Товар коль имеешь, получишь барыш,
С пустыми руками придя – прогоришь!
Чем торг оживленней, тем слезы горчей
Пришедших с пустыми руками людей.
Имел пятьдесят коль дирхемов, а пять
Из них потерял ты – начнешь горевать.
Так знай: пятьдесят если прожил годов,
Пять дней лишь осталось тебе – будь готов!
Ах, если почивший имел бы язык,
Он поднял бы слезный и горестный крик:
«Молись, о живущий, имеющий речь,
Пока смерть не может твой голос пресечь!
Ведь если в беспечности век наш протек,
Используй хоть ты остающийся срок».

Старец и юноши

Мне вспомнился вечер из юности дней,
Собралось нас несколько юных друзей,
Шумливы, как птицы, как розы – лицом,
От наших проделок смятенье кругом.
Сидел некий старец поодаль один;
Волос его ночь – белый день от седин,
Уста его замкнуты, точно орех,
У нас, как фисташку, раздвинул их смех.
Один из нас молвил, приблизясь к нему:
«О старец, так грустно сидишь почему?
Морщины разгладь и тоску прогони
И к нам, молодым, беспечально примкни».
Тут голову поднял наш старый сосед,
Взглянул и ответил – о, мудрый ответ! –
«Когда вешний ветер повеет на сад,
Пускай молодые деревья шумят,
Пусть свежая ветвь оживает. Весной
Со старых суков лист спадает сухой.
Трава ввысь стремится, пока зелена,
Пригнется, когда пожелтеет, она.
На вашей мне быть вечеринке не след, –
На щеки мне пал утра старости свет.
Душа, точно сокол плененный, вот-вот
Порвет свои путы и ввысь упорхнет.
Садиться за стол – ваш черед, а для нас
Пришел расставанья с утехами час.
На ворона крылья, на кудри мои,
Снег выпал, и мне ли друзья – соловьи?
Павлин пусть красуется в блеске своем,
А я – старый сокол с разбитым крылом.
На жатве был плох урожай у меня,
Для вас же едва проросли зеленя.
Опора моя, о сынок, на клюку,
На жизнь опираться не мне, старику.
Мечтам предаваться не срам для детей,
Но это позорно для старых людей.
Мне надо б рыдать, как ребенку, теперь,
А жить по-ребячьи мне стыдно, поверь!»

Рассказ

К врачу притащился согбенный старик,
От смерти его отделял только миг.
«Мой пульс ты пощупай и хворь прекрати;
Мне ноги служить отказались почти.
Я сгорбился так, что похоже как раз,
Как будто я в тине глубокой увяз».
Но врач отвечал: «Жизнь прошла, брось мечты,
Из тины той в судный лишь день выйдешь ты».
Нельзя пыла юности в старцах искать –
Бегущие воды текут разве вспять?
Коль в юности был ты и пылок, и лих,
Будь в старости трезв, и разумен, и тих.
Как за сорок лет перешел жизни срок,
Все рвенье к чему? Твой конец недалек!
От зелени вешней воспряну ль душой?
Взойдет вскоре зелень из праха над мной.
Ах, много ходили мы, полны страстей,
Над прахом могильным ушедших людей!
Другие же близятся в тайном пути,
Придут, чтоб по нашему праху пройти.
Промчалася юность, прошла она, ах,
В забавах пустых и ничтожных делах!
Увы, в пустоте мы ее провели,
От истины мы оказались вдали!
Прекрасно учитель ребенку изрек:
«Погублено время, не сделан урок».
Ты смолоду богу служенье начни –
Вернутся ли в старости юные дни?
Душой ты свободен, а телом силач –
Скачи, погоняй на ристалище мяч.
Безумец, цены я тем годам не знал,
Узнал только ныне, когда проиграл.
Осел престарелый покажет ли прыть?
Но борзых не бойся коней горячить.
Склеить можно ловко разбитый сосуд,
Но прежней цены за него не дадут.
И все ж, если чашу ты выронил вдруг,
Что делать? Склей осторожно, о друг!
Кто в реку бросаться тебе говорил?
Упав, все ж, чтоб выплыть, из всех бейся сил.
Беспечно коль ты пренебрег ручейком,
Как быть? Соверши омовенье песком!
И если тебя обогнал скороход,
Ты двигайся все ж, ковыляя, вперед.
Пускай быстроногий тот скрылся вдали,
За ним ты, калека, ступай, не дремли!
Я в Фейдской степи был путем истомлен,
И ноги сковал как-то ночью мне сон.
Погонщик верблюдов, рассерженный, злой,
Стегнул мне по шее верблюжьей уздой:
«Вставай! Не навеки ль желаешь уснуть?
Не слышишь, сзывает как колокол в путь?
Я так же, как ты, не боролся б со сном,
Да, видишь, пустыня простерлась кругом!»
Блажен тот разумный, достойный похвал,
Кто, прежде чем знак дан, пожитки собрал,
А спящий в дороге, возможно, когда
Проснется, не сыщет ушедших следа.
О спящий, проснись в сей же день, в сей же час –
Коль смерть нас разбудит, что пользы для нас?
Имеешь ты очи, лей слезы в сей миг,
Покайся, покуда в устах есть язык.
Душа не навек у тебя, человек,
Язык твой в устах у тебя не навек.
Душой дорожи – драгоценна душа,
А клетка без птицы не стоит гроша.
Ах, жизни не дай понапрасну протечь.
Ведь миг скоротечен, а «время, как меч!»

Рассказ

Судьба некой жизни обрезала нить,
А близкий, скорбя, начал в грудь себя бить.
Муж некий, в суждениях находчив и здрав,
Промолвил, рыданьям скорбящего вняв:
«Коль мертвый тот слышал бы плач над собой,
Порвал, негодуя, он саван бы свой,
Вскричал бы:,К чему убиваться, скорбя –
Ушел я дня на два лишь раньше тебя.
О смерти своей позабыл ты, ей-ей,
Что так огорчаешься смертью моей?“».
Горсть праха в могилу бросая, судьбу
Оплачьте свою, не того, кто в гробу.
Не плачь о младенце, как ни был бы мил,
Он, чистым придя, в чистоте опочил.
Ах, мир преходящ, нет в нем прочных утех,
На куполе держится ль грецкий орех?
Неведомо завтра, умчалось вчера,
И только сегодня тебе – для добра!
Любимца Джемшид потерял. Как в кокон,
Окутал его в саван шелковый он.
В гробницу придя через несколько дней,
Над телом чтоб скорби предаться своей,
Тот саван истлевшим увидел Джемшид.
Подумав, сказал: «О, разительный вид!
Тот шелк из червя был исторгнут с трудом,
А ныне расторгнут в могиле червем».
Однажды услышал я песню вдали,
Слова этой песни меня потрясли:
«Вернется без нас много раз в мир, увы,
Весна, и цветы будут цвесть меж травы.
Придет много лет, много весен и зим,
А мы будем прахом бездушным, немым.
В садах расцветать будут розы без нас,
Любовники будут любить много раз».

Рассказ

Воздержный и строгий один богомол
Вдруг золота слиток огромный нашел.
Вмиг жадность смутила подвижника дух,
И разум его, прежде светлый, потух.
Не спал он и думал: «Таков этот клад,
Что буду до самой я смерти богат,
И старческий стан свой не стану я впредь
Для просьбы сгибать и презренье терпеть.
Я выстрою дом: мрамор – дома устой,
А весь потолок – драгоценный алой.
Особый чертог для приема друзей
И с выходом в сад чрез одну из дверей.
Изныл я от этих прорех и заплат,
И очи повыел мне кухонный чад.
Отныне найму поваров и стряпух,
Начну на досуге воспитывать дух.
Мне эта кошма изъязвила бока,
Отныне постель моя будет мягка».
Вцепилась та мысль, точно рака клешней,
Рехнулся подвижник от блажи такой.
Оставил его богомольческий пыл,
Молитву и сон и еду позабыл.
Не мог усидеть он на месте одном
И в поле раз вышел, тревогой влеком.
Увидел, что некто там глину могил
Месил, кирпичи из той глины лепил.
Тот вид богомола в раздумье вовлек:
«Безумец, – сказал он, – используй урок!
Кирпич коль замесят на прахе твоем,
Прельщаться доколь золотым кирпичом?
Широко отверста у жадности пасть,
Куском лишь одним не насытится всласть.
С кирпич пусть размером твой слиток, что в том?
Евфрат не запрудишь одним кирпичом!
В безумных мечтах ты считал барыши,
Меж тем ты растратил запасы души.
Прах страсти засыпал твой взор и твой ум,
Сжег пажити жизни безумья самум.
Сурьму заблужденья с очей своих смой, –
Сам станешь ты завтра во прахе сурьмой!»

Рассказ

Вражда разгорелась между двух людей,
Друг с другом они леопардов лютей.
Друг к другу таким отвращеньем полны,
Что им были тесны пределы страны.
И вот смерти войском один был сражен,
С утехами жизни простился вдруг он.
Противник его в ликовании был.
Близ вражьей гробницы он раз проходил.
Увидел он жалкий могильный порог
Того, чей когда-то был пышен чертог.
К могиле врага, торжествующий, злой,
Приблизился он, говоря сам с собой:
«Поистине, тот бесконечно счастлив.
Кто друга лобзает, врага схоронив.
О смерти того слез не следует лить,
Сумел кто хоть на день врага пережить».
И тут в озлобленье бесстрашной рукой
С могилы он камень столкнул гробовой.
Врага увидал он простертым во прах
И с прахом в когда-то сиявших глазах.
В темнице могильной его существо,
Червями изъедено тело его.
Костяк так наполнен могильной землей,
Как темною мазью сосуд костяной.
Властительной длани, стальной пятерни
Сустав от сустава отторгнули дни…
При зрелище этом был жалостью враг
Охвачен и слезы излил на костяк.
Раскаялся вмиг он в своей слепоте,
Велев начертать на могильной плите:
«Не радуйся смерти другого, ведь рок
Тебя вслед за ним унесет в краткий срок».
О случае том одному мудрецу
Сказали. В слезах он взмолился к творцу:
«Ужель ты откажешь в прощении благом
Тому, кто был горько оплакан врагом?
Ах, станут и наши такими тела,
Что враг, прослезясь, не припомнит нам зла!
И я уповаю, что сжалится бог
Над мной, если враг пожалеть меня мог».

Рассказ

Я помню, что в детские годы отец –
Помилуй его милосердный творец! –
Мне классную доску купил и тетрадь
И вещь золотую – колечко-печать.
Но некто, смекнувши, что глуп я и мал,
На финик кольцо у меня обменял.
Ребенок цены ведь не знает кольцу,
Свой перстень за финик отдаст хитрецу.
Цены своей жизни не знаешь и ты –
Ее продаешь за утехи, мечты!
В день судный, когда благочестье, о брат,
Всех чистых из праха взнесет до Плеяд,
В смущенья ты долу поникнешь главой,
Неправедный путь весь припомнивши свой.
В том месте, где в страхе пророки дрожат,
Грехам извинение найдешь ли, о брат?
Знай, жены, усердные в вере своей,
Тогда превзойдут нерадивых мужей.
Ужели не будешь ты, муж, пристыжен,
В том месте высоком, отставши от жен?
Ведь есть извиненье у жен, коль они
Не молятся богу в известные дни.
А ты к стороне отошел почему ж?
Ты стал ниже жен, не хвались, что ты муж!
Что сам я пред теми, кто слова цари?
Внемли, так сказал царь сиха Онсори:
«Прямой путь оставив, придешь на кривой.
Какой же ты муж, превзойден коль женой?»
Я вспомнил о случае в детстве моем:
На улицу в праздник я вышел с отцом.
Я шел забавляясь, все нравилось мне,
И вдруг потерял я отца в толкотне.
В отчаяньи поднял я крик. Наконец,
Мой плач услыхав, появился отец,
Прикрикнул: «Не раз говорил я, пострел,
Полы чтоб моей выпускать ты не смел!»
Беспомощны дети, оставшись одни,
Дороги домой не находят они.
И ты, как ребенок в дороге. Скорей
Схватись за полу благочестья мужей!
О помощи их умоляй, ибо те,
Кто мудры, не видят стыда в нищете.
Как малый ребенок, бессилен мюрид,
Но старец стеной нерушимой стоит.
Учись у младенца: при первых шагах
За стенку держась, побеждает он страх.
В лицо нужно правде сегодня ж взглянуть,
А завтра возврата закрыт будет путь!

Рассказ

Собрал некто летом запасы зерна
И думал: зима мне теперь не страшна.
Но как-то, в хмелю, он огонь разложил,
Нечаянно весь урожай свой спалил.
Что делать? На завтра пришлося начать
Колосья упавшие в поле сбирать.
Узнав, что бедняга наказан судьбой,
Совет кто-то сыну преподал такой:
«Боишься ты ежели черного дня,
Подальше держи урожай от огня».
Коль жизнь расточаешь в бесчестии, знай:
Ты – тот, кто в безумьи поджег урожай.
Опомнись! Запас сохраняя зерна,
Сей веры, добра и любви семена.
Накажет когда злополучного рок,
В несчастий том для счастливых – урок.
До казни стучись в милосердия дверь,
В мольбах из-под палки нет пользы, поверь

Иосиф и Зелиха

Когда Зелиха стала страстью пьяна,
Иосифу в ризы вцепилась она.
Бес похоти властвовал, стыд же умолк,
К Иосифу ринулась хищно, как волк.
Был мраморный идол в ее терему,
Она каждый день поклонялась ему,
Но лик изваянья закрыла в тот раз,
Боясь укоризны от идольских глаз.
Иосиф, не зная деваться куда,
Забившися в угол, страдал от стыда.
Она ж, ему руки и ноги покрыв
Лобзаньями, страстный шептала призыв:
«Суровым не будь, не беги, мы – одни,
Блаженных мгновений любви не гони!»
Но, плача, Иосиф воскликнул в ответ:
«Своей чистоты не нарушу, о нет!
Ты каменной куклы стыдишься лица,
Всезрящего мне ль не стыдиться творца?»
* * *
Возденем-ка руки молитвенно ввысь!
Не даст завтра смерть, чтоб они поднялись.
Не видел ужель, как осенней порой,
Без листьев оставлены стужею злой,
Деревья просящую длань к небесам
Подъемлют? Отказа ведь нет их мольбам!
Весенний наряд вновь судьба им дает,
В их лоне опять зарождается плод.
Не гонят того, чья простерта рука
От двери, не знавшей вовеки замка.
Все с верой туда и моленьем своим
Подходят. Мы также туда поспешим!
Как голую ветвь, руки кверху прострем,
Ведь быть невозможно нам впредь нагишом.
С небес устреми, о владыка, свой взгляд,
Воззри на рабов, что, заблудшись, грешат.
Но если, о боже, грешит бедный раб, –
В надежде на милость твою он ослаб.
Тобою мы вскормлены, и потому
Привыкли мы к благу, добру твоему.
Ведь нищий при виде добра и щедрот
Со следа даятеля благ не сойдет.
Возвысил ты в этом нас мире, любя,
Вся наша надежда и впредь на тебя.
Лишь ты можешь дать униженье иль власть,
Любимцам твоим униженно не пасть.
Любим если я, от презренья спаси,
Меня от грехов, от паденья спаси.
Подобного мне не поставь надо мной,
Пусть буду казним лишь твоею рукой.
Нет в мире напасти тягчайшей, чем срам
Насилье терпеть от подобных же нам.
Довольно с меня пред тобою стыда,
Избавь от стыда пред людьми навсегда.
Меня если милость твоя осенит,
Подножием станет мне неба зенит;
И если возвысишь меня средь людей,
Спаси от паденья поддержкой своей.

Рассказ

Я слышал, что некто, упившись вином,
Ворвался в мечеть и, упавши ничком,
Взывал в исступленья: «О боже, спаси
И в рай свой превышний меня вознеси!»
Схватил муэззин его за ворот: «Эй,
Забрел пес во храм, убирайся скорей!
Что доброго сделал, чтоб рая желать?
Тебе ль, в мерзком виде, найти благодать?»
Но пьяный, заплакав, в ответ произнес:
«Я пьян, господин, но не надо угроз!
Не столь велика разве милость творца,
Чтоб грешников к ней не стремились сердца?
Молю не тебя, чтобы простился мне грех,
Но бога, чья милость простерта на всех.
Стыжусь я великим считать грех людской
В сравненьи с безмерною милостью той».
Кто с ног свален старостью, может ли встать
С земли, если руку ему не подать?
Я – этот старик, сбитый старостью с ног,
Мне милости руку подай, о мой бог!
Не славы прошу я, не почестей, нет, – :
Грехов отпущенья, спасенья от бед.
Здесь в мире друзья, о проступке узнав,
Заглазно порочат друзей своих нрав.
Всезрящ ты, но страх друг пред другом у нас:
Тобой грех покрыт, а у нас – напоказ.
Грех ближнего видя, мы громко вопим,
Ты ж грех покрываешь прощеньем своим.
Рабы по незнанью грешат иногда,
Но грех им прощают такой господа.
Прощать если в меру своих ты щедрот,
О боже, начнешь, кто здесь грешных найдет?
А в меру грехов коль карать будешь ты,
Дорога всем – в ад, не найти правоты!
Кто сможет унизить, осилить враждой
Того, кто спасен и поддержан тобой?
В день судный направо, налево людей
Разделят. В какую войду из частей?
Направо ль пойду? Будет диво! Ведь я
Неправедно жил, только кривду творя.
И все же порою надеюсь я там
Найти снисхожденье к седым волосам.
Но можно ль поверить мне чуду тому?
Являл ли я жалость к себе самому?
Немало Иосиф изведал обид,
Когда же, возвысившись, стал именит,
Иакова роду вину он простил –
Коль облик прекрасен, в душе много сил! –
Он им не судил за злодейство оков,
Он их не отринул ничтожных даров,
И мы уповаем на милость твою,
Прости нас, простил как Иосиф семью.
Ах, есть ли кто в мире грешнее меня?
Не сделал добра ни единого я!
Но в милость твою верю всей я душой,
Надеюсь, что буду поддержан тобой.
О боже, я в дар лишь надежду принес
Моих не отринь упований и слез!

Лао-Цзы
Перевод Д.П. Конисси

Тао, которое должно быть действительным, не есть обыкновенное Тао.

Имя, которое должно быть действительным, не есть обыкновенное имя.

То, что не имеет имени – есть начало неба и земли; то, что имеет имя – есть мать всех вещей.

Вот почему свободный от всех страстей видит величественное проявления Тао, а находящийся под влиянием какой-нибудь страсти видит только незначительное его проявление.

Эти оба происходят из одного и того же начала, но только носят разное название.

Они называются непостижимыми.

Непостижимое из непостижимых и есть ворота всего таинственного.

Под небом все (люди) знают, что красивое есть красивое, но оно только безобразное.

Точно так же все знают, что добро есть добро, но оно только зло.

Из бытия и небытия произошло все; из невозможного и возможного – исполнение;

из длинного и короткого – форма.

Высокое подчиняет себе низшее; высшие голоса вместе с низшими производят гармонию; предшествующее подчиняет себе последующее.

Святый муж, будучи бездеятельным, распространяет свое учение.

Вся тварь повинуется ему и никогда не откажется от исполнения его воли.

Он производит много, но ничего не имеет; делает много, но не хвалится сделанным; совершает подвиги, но их не приписывает себе.

Он нигде не останавливается, поэтому ему не будет надобности удаляться туда, куда он не желает.

Чтобы не было ссор в народе, нужно не уважать мудрецов.

Чтобы люди не сделались ворами, нужно не придавать никакого значения трудно добываемым (ценным) предметам, потому что, когда люди не будут иметь тех предметов, которые бы прельстили их сердца, они никогда не соблазнятся ими.

Отсюда, когда святый муж управляет страной, то сердце его пусто, а тело его полно; (он) ослабляет желания и укрепляет (свои) кости.

Он старается, чтобы народ был в невежестве и без страстей.

Также он старается, чтобы мудрые не смели сделать чего-нибудь.

Когда все сделаются бездеятельными, то (на земле) будет полное спокойствие.

Тао пусто, но когда его употребляют, то кажется, оно неистощимо.

О, какая глубина! Оно начало всех вещей.

Оно притупляет свое острие, развязывает узлы, смягчает блеск и, наконец, соединяет между собою мельчайшие частицы.

О, как чисто! Оно существует предвечно, но я не знаю, чей оно сын и предшествовало ли первому царю.

Небо и земля не суть любвеобильные существа. Они поступают со всеми вещами, как с соломенною собакой.

Святой муж не любвеобилен: он поступает с земледельцами, как с соломенной собакой.

Все находящееся между небом и землей похоже на кузнечный мех.

Он (кузнечный мех) пуст, но неистощим: чем чаще надувается, тем больше выпускает воздух.

Кто много говорит, тот часто терпит неудачу; поэтому лучше всего соблюдать средину.


Чистейший дух бессмертен. Он называется непостижимой матерью (самкой).

Ворота непостижимой матери – называются корнем неба и земли.

Он (т. е. чистейший дух) будет существовать без конца.

Кто хочет употреблять его, тот не устанет.

Небо и земля вечны.

Причина того, что небо и земля вечны, заключается в том, что они существуют не для самих себя.

Вот почему они вечны.

Святой муж заботится о себе после других, поэтому он легко достигает безопасности.

Он оставляет свое тело без всякой заботы, поэтому он будет жить долго.

Кто не заботится о себе, тот весьма удачно совершит и свое личное дело.

Высшая добродетель похожа на воду.

Вода, давая всем существам обильную пользу, не сопротивляется ничему.

Она находится на том месте, которого люди не видят, поэтому она похожа на Тао.

Жить хорошо – для земли; сердце – для глубины; союз – для любви; слова – для доверия; управление – для благоденствия (страны); дела – для умения; движение – для жизни.

Не ссорящийся не осуждается.


Чтобы посуда была наполнена чем-нибудь, нужно держать ее твердо (без малейшего движения) и ровно.

Чтобы лезвие наострилось, нужно долго продолжать натачивание.

Когда дом наполнен золотом и драгоценными камнями, то невозможно сохранить его в целости.

Кто достигнет чести и приобретет богатство, тот сделается гордым. Он легко забудет, что существует наказание (за преступление).

Когда дела увенчаются блестящим успехом и будет приобретено доброе имя, то лучше всего удалиться (в уединение).

Вот это-то и есть небесное Тао (или естественное Тао).

Душа имеет единство, поэтому она не делится (на части).

Кто вполне духовен, тот бывает смирен, как младенец.

Кто свободен от всякого рода знаний, тот никогда не будет болеть.

Кто любит народ и управляет им, тот должен быть бездеятельным.

Кто хочет открыть небесные ворота, тот должен быть как самка.

Кто делает вид, что много знает и ко всему способен, тот ничего не знает и ни к чему не способен.

Кто производит (вещь) и постоянно держит ее, тот ничего не имеет.

Не хвалиться тем, что сделано, не начальствовать над другими, превосходя их, называется небесною добродетелью.

Тридцать спиц соединяются в одной ступице (колесницы), но если они недостаточны для предназначенной цели, то их можно употребить для другой (воза).

Из глины делают домашний сосуд; но если она недостаточна для известной цели, то годится для другой.

Связывая рамы и двери, устраивают дом; но если они недостаточны для этого, то из них можно сделать домашнюю утварь.

Отсюда видно, что если вещь не годна для одной цели, то можно употребить ее для другой.

Пять цветов ослепляют человека.

Пять звуков оглушают его.

Пять вкусов пресыщают его.

Верховая гонка и охота одуряют душу (сердце) человека.

Стремление к обладанию редкими драгоценностями влечет человека к преступлению.

Отсюда святой муж делает исключительно нравственное, а не для глаз.

Поэтому он удаляется от того и приближается к этому.

Почесть и позор от сильных мира (для мудреца) одинаково странны.

Собственное тело тяготит его, как великое бремя.

Что значит: почесть и позор от сильных мира одинаково странны (для мудреца)?

Почесть от сильных мира – унижение (для мудреца), поэтому, когда она достанется (ему), то (он) относится к ней, как к совершенно призрачной; когда она потеряется, то также к ней относится, как к презренной.

Вот это-то и есть: к почести и позору от сильных мира относиться как к призрачному.

Что значит: собственное тело тяготит его (мудреца), как великое бремя?

Я имею потому великую печаль, что имею тело. Когда я буду лишен тела, то не буду иметь никакой печали.

Поэтому, когда мудрец боится управлять вселенной, то ему можно поручить ее; когда он сожалеет, что управляет вселенной, то ему можно отдать ее.

(Предмет, на который) мы смотрим, но не видим, называется бесцветным.

(Звук, который) мы слушаем, но не слышим – беззвучным.

(Предмет, который) мы хватаем, но не можем захватить – мельчайшим.

Эти три (предмета) неисследимы, поэтому когда они смешаются между собой, то соединяются в одно.

Верх не ясен, низ не темен. О, бесконечное! Его нельзя назвать именем.

Оно существует, но возвращается к небытию.

Оно называется формою (или видом) бесформенною.

Оно также называется неопределенным.

Встречаясь с ним, не видать лица его, следуя же за ним, не видать спины его.

Посредством древнего Тао можно управлять жизнью настоящего времени.

Исследовать происхождение всего (или начало древности) называется нитью Тао.

Древние, выдававшиеся над толпой люди хорошо знали мельчайшее, чудесное и непостижимое.

Они глубоки – постигнуть их невозможно.

Они непостижимы, поэтому внешность их была величественная.

О, как они медленны, подобно переходящим зимой через реку!

О, как они нерешительны, подобно боящимся своих соседей!

О, как они осанисты, подобно гостящим в чужом доме!

О, как они осторожны, подобно ходящим на тающем льду!

О, как они просты, подобно необделанному дереву!.

О, как они пусты, подобно пустой долине!

О, как они мрачны, подобно мутной воде!

Кто сумеет остановить их и сделать ясными?

Кто же сумеет успокоить их и продлить их тихую жизнь?

Исполняющий Тао не желает быть удовлетворенным.

Он не удовлетворяется ничем, поэтому, довольствуясь старым и не обновляясь (душою), достигает совершенства.

Когда пустота будет доведена до последнего предела, то будет величайший покой.

Всякая вещь растет, в чем я вижу возвращение (или круговорот).

Правда, вещи чрезвычайно разнообразны, но все они возвращаются к своему началу.

Возвращение вещей к своему началу и есть покой.

Покой и есть возвращение к жизни.

Возвращение к жизни и есть постоянство.

Знающий постоянство (или вечность) – мудрец.

Не знающий постоянства будет действовать по своему произволу, поэтому он призывает к себе беду.

Знающий постоянство имеет всеобъемлющую душу.

Имеющий всеобъемлющую душу будет правосуден.

Правосудный будет царем.

Кто царь, тот соединяется с Небом.

Кто соединен с Небом, тот будет подобен Тао, которое существует от вечности.

Тело его погибнет (умрет, когда настанет время), но (дух его) никогда не уничтожится.

Существует ли высочайшее бытие, я не знаю; но можно (духом) приблизиться к нему и воздавать ему хвалу, потом – бояться его, а затем – пренебрегать им.

От недостатка веры происходит неверие.

О, как медленны слова, сказываемые с весом и со смыслом!

Когда совершенны заслуги и сделаны подвиги, то все земледельцы скажут, что это достигнуто естественным ходом вещей.

Когда великое Тао будет покинуто, то появится истинная человечность и справедливость.

Когда широко будет распространена мудрость, то появится великая печаль.

Когда шесть ближайших родственников находятся в раздоре, то является почитание родителей и любовь к детям.

Когда в государстве царит усобица, то являются верные слуги.

Когда оставлены святость и мудрость, то польза народа увеличится во сто раз.

Когда оставлены человеколюбие и справедливость, то дети будут почитать своих родителей, а родители будут любить своих детей.

Когда покинуты всякого рода лукавство и выгоды, то воров не будет.

Одной только внешностью достигнуть этих трех (пунктов) невозможно. Для этого необходимо быть более простым и менее способным и бесстрастным.

Когда уничтожено будет учение, то печали не будет.

Как велика разница между простым и сложным!

Как велика разница между добром и злом!

Необходимо бояться того, чего люди боятся.

О, дико! еще далеко до средины.

Многие держат себя важно, словно получают жертвенное мясо, словно весной восходят на башню.

О, как я прост! Во мне нет ничего определенного, как в младенце, еще не достигшем детства.

Я как будто несусь, но не знаю куда и где остановлюсь.

Многие люди богаты, но я ничего не имею, как будто все потерял.

Я прост, как душа глупого человека, но люди света блестят.

Я очень темен, но люди света просвещены.

Я один страдаю душевно; волнуюсь, как море; блуждаю и не знаю, где остановиться.

Многие люди делают то, к чему способны, но я один глуп и мужиковат.

Я один отличаюсь от других тем, что люблю питаться у матери.

Высоконравственный повинуется только одному Тао.

Сущность Тао похожа на блеск света.

О, неуловим блеск света! но в нем есть изображение.

О, как он блестит! Он решительно неуловим, но в нем есть вещество.

О, как призрачно и непостижимо (Тао)! В нем есть сущность, которая достоверна.

От древности до ныне имя (его) никогда не исчезало.

Я обозрел многие начала, но не знаю, отчего такие начала, а не иные.

Из несовершенного происходит цельное.

Из кривого – прямое.

Из углубленного – гладкое.

Из старого – новое.

Если не много, то легко приобрести, а если много, то легко запутаться.

Поэтому святой муж имеет только одно, но он сделается примером для всего мира.

Он открыто не объявляет своих мыслей, поэтому он никогда не заблуждается (ясен).

Он никогда не выставляет себя, поэтому он всегда известен.

Он сам никогда не воюет, поэтому имеет заслуги.

Ничем он не гордится, поэтому он превозносится.

Ни с кем он не ссорится, поэтому вся вселенная никогда не сопротивляется ему.

Отсюда высказанные древними слова: «из несовершенного происходит совершенное; из кривого – прямое» можно ли назвать лживым изречением?


Редкие слова заключают в себе самые достоверные мысли.

Редкие изречения сами собою правдивы.

Утренний сильный ветер не продолжается до полудня; сильный дождь не продолжается целый день.

Ни небо, ни земля вечно существовать не могут. Тем более человек.

Живущий и поступающий по Тао равен ему; нравственный человек равен добродетели; потерявший все равен потере.

Тао любит находить равное себе; нравственный – равное себе; потерявший – также равное себе.

Где вера слаба, там не будет веры.

Сухоногий не может встать.

Сидящий не может ходить.

Кто думает, что постиг все, тот ничего не знает.

Кто доволен самим собою, тот не может прославиться.

Кто хвастается, тот не может иметь заслуги.

Кто горд, тот не может возвыситься.

Такие люди, с точки зрения Тао, называются питающимися излишеством и творящими напрасное. Поэтому, когда они находят Тао, то оставаться в нем решительно не могут.

Вещество произошло из хаоса.

Есть бытие, которое существует раньше, нежели небо и земля.

Оно недвижимо, бестелесно, самобытно и не знает переворота.

Оно идет, совершая бесконечный круг, и не знает предела.

Оно одно только может быть матерью (самкой) неба и земли.

Я не знаю его имени, но (люди) называют его Тао.

Могущество его называется величием; величие его – безграничным; безграничное – бесконечным; бесконечное – возвращением.

Тао велико, небо велико, земля велика и, наконец, царь велик.

Итак, в мире существуют четыре величия, одно из которых составляет царь.

Земля несет людей; небо несет землю; Тао несет небо и, наконец, естественность несет Тао.

Тяжелое лежит в основании легкого.

Тишина господствует над движением.

Хотя мудрец бывает занят целый день, но относится к своим делам внимательно и с большой осторожностью.

Хотя ему будет слава и внешнее великолепие, но он никогда не прельстится ими, ибо он стоит выше их.

Что случится с тем царем, который, имея 10 000 колесниц, презирает заботу о своей стране и думает только о своем удовольствии?

Презирающий заботу о своей стране потеряет лучших слуг – опору государства.

Где легкомысленное движение в народе, там царь легко упразднится.

Нравственный человек не оставляет после себя никаких следов.

Красноречивый не сделает ошибки в своих речах.

Победоносный полководец не употребляет никакой хитрости.

Если что крепко заперто, то (оно), хотя и без замков, не отпирается.

Если что крепко связано, то (оно), хотя и без замысловатых узлов, не развязывается.

Мудрецы спасают погибающих и не оставляют нуждающихся в чем-нибудь без помощи. Они всегда очень бережно сохраняют вещи и не выкидывают их.

Это называется двойным просвещением.

Отсюда нравственный человек есть учитель (или руководитель) безнравственных; безнравственные люди суть орудие нравственного.

Кто не уважает своего учителя и кто не любит своего орудия, тот, хотя умен, очень заблуждается.

Это называется важным отступлением от Тао.

Тот, кто знает свою силу и сохраняет свою слабость, сделается долиной вселенной.

Когда он будет долиной вселенной, то в нем будет пребывать вечная добродетель.

Человек вторично возвращается в состояние младенца (Тао).

Кто знает глубину своего просвещения и остается в невежестве, тот сделается примером всего мира.

Кто будет примером всего мира, тот не изменит вечной добродетели и возвратится к совершенству (Тао): он познает славу Его.

Находясь в презрении, он сделается долиной вселенной.

Кто долина вселенной, тот будет доволен только добродетелью и возвратится в совершенную простоту.

Когда эта простота будет удалена, то из него выйдет превосходный сосуд.

Если святый муж употребит его, то сделается начальником.

Вот почему великое установление никогда не уничтожится.

Кто действует, сильно желая завладеть вселенной, тот никогда не достигнет желаемого, потому что вселенная есть божественное орудие, поэтому распоряжаться ее судьбою никто не вправе.

Отсюда, кто покушается на это, тот нарушает порядок мира; кто хочет завладеть им, тот немедленно потеряет его.

Вообще вещи идут вперед или назад; воют или дуют; сильны или слабы; несутся или же останавливаются на одном месте.

Поэтому мудрец избегает всякой крайности, роскоши и великолепия.

Кто помогает царю по Тао, тот не будет заботиться о процветании страны посредством военной силы: что бы вы ни сделали людям, они тем же воздадут вам.

Где войско стоит, там будет расти колючая трава (вместо хлеба).

После великой войны бывает неурожайный год.

Отсюда когда нравственный человек управляет (страной), то никогда не прибегает к грубой силе, не ищет тщеславия, не воюет, не гордится ничем, не останавливается нигде и не усиливается.

Когда вещь дойдет до полноты своего развития, то она ослабеет и дряхлеет.

То, что не Тао, быстро уничтожается.


Благоустроенное войско есть нечестивое орудие, есть предмет по своему существу злой.

Мудрец предпочитает левую сторону правой, ибо употребляющие войско предпочитают правую сторону левой.

Войско есть нечестивое орудие, поэтому оно не может быть орудием для (истинно) мудрых. Отсюда оно и употребляется только в неизбежных случаях.

Хотя война ставит, быть может, целью спокойствие, но она несомненное зло.

Если б она была добро, то нужно было бы радоваться ей, но радуется ей лишь любящий убивать людей.

Любящий убивать людей не может осуществить свой добрый замысел в мире.

При добром деле левая сторона предпочитается правой, а при беде – правая сторона.

Подчиненные генералы останавливаются на левой стороне, а начальствующие – на правой.

Когда сделается известной победа, то следует встретить эту весть с траурным обрядом, ибо на войне очень многие погибают.

Так как на войне очень многие погибают, то следует оплакивать войну.

Когда война окончится победою, следует объявить всеобщий траур.

Вечное Тао не имеет имени.

Оно незначительно, как щепка, но мир не может подчинить его себе.

Когда цари и князья заботятся о защите (своей страны), то сама природа сделается помощницей их.

Когда небо совокупляется с землей, то спускается роса на землю, чего человек не в состоянии устроить.

Когда Тао разделилось на части, то получило имя.

Если имя известно, то нужно воздерживаться.

(Каждому) следует знать, где ему нужно оставаться. Кто соблюдает во всем воздержание, тот не будет знать (нравственного) падения.

Это – Тао, которое существует во всей вселенной.

Знающий людей разумен, а знающий себя самого прозорлив.

Побеждающий других силен, а побеждающий самого себя могуществен.

Довольствующийся самим собой – богач.

Твердый в своих действиях имеет твердую волю.

Не отступающий от своего назначения долговечен.

Неуничтожимый после смерти вечен.

О, беспредельно великое Тао!

Оно справа и слева.

Вся тварь появилась на свет благодаря ему; оно не отталкивает ее от себя.

Заслуги Тао велики, но оно ими не хвалится.

Оно промышляет о всех вещах с любовью, но не желает быть господином их.

Так как оно не имеет никакой страсти, то оно называется ничтожным.

Его можно назвать маленьким, ибо мельчайшая вещь возвращается в него.

Все существа подчиняются ему, но оно не считает себя господином их; поэтому его можно назвать великим.

Мудреца нельзя назвать великим, хотя он совершает великие дела.

Причина того, что святой легко достигает величия, заключается в том, что он не величает самого себя.

(Святой) берет великого слона и идет по всему миру. Ходит, но не делает никакого вреда.

От удовольствия, спокойствия, тишины и величия дает ему (миру) пищу.

Проходящий пришелец остановился. Когда он говорит о Тао, то как просты его слова! (Когда) они произнесены, (то бывают) без всякого вкуса.

(Люди) смотрят на него (Тао), но не видят; они слушают его, но не слышат; они употребляют его, но оно не истощается.

То, что сжимается – расширяется.

То, что ослабевает – усиливается.

То, что уничтожается – восстанавливается.

То, что лишается всего – имело все.

Все это называется то скрытым, то ясным.

Мягкое побеждает твердое, слабое – сильное.

Как рыба не может покинуть глубины, так страна не может оставаться без орудия.

Сильное орудие правления не должно быть показываемо народу.

Тао ничего не делает, но нет того, чего бы оно не сделало.

Если царь и князья хорошо будут управлять страной, то все существа преобразуются так, как они желают.

Если все существа придут в сильное движение, то я удержу их посредством безымянной простоты.

Безымянная простота не имеет страсти.

Когда (в мире) не будет страстей, то будет спокойствие повсеместное и на всей земле будет правда.

Люди высшей нравственности не считают себя нравственными; поэтому они имеют высшую нравственность.

Люди низшей нравственности не в состоянии потерять свою нравственность, и поэтому безнравственны.

Люди высшей нравственности, находясь в бездеятельности, не делают ничего.

Люди низшей нравственности делают то, что делают.

Люди высшего человеколюбия, находясь в бездеятельности, совершают дела, но не признают их (за свои).

Люди высшей справедливости делают то, что делают.

Люди высшей почтительности уважают других, но другие не уважают их, поэтому они принудят их к почтению.

Отсюда когда потеряно Тао, то является нравственность; когда нравственность забыта, то является человеколюбие; когда человеколюбие оставлено, то является справедливость; когда справедливость покинута, то является почтительность.

Вот почему почтительность есть последствие ослабления верности и преданности (господину) и начало всякого рода беспорядков в стране.

Поэтому великий человек держится существенного и оставляет ничтожное. Он все делает по правде, но никогда не будет опираться на законы.

Берите первое и бросьте последнее.

В древности всякое существо достигало единства.

Небо, достигши единства, стало чистым.

Земля, достигши единства, стала спокойной.

Дух, достигши единства, стал разумным.

Долина, достигши единства, стала полной.

Всякая вещь, достигши единства, стала существовать.

Цари и князья, достигши единства, стали образцами для мира.

Все это было достигнуто благодаря единству.

Достижение единства во всем этом одно и то же.

Если бы небо было не чисто, то казалось бы, что оно боится взрыва.

Если бы земля потеряла спокойствие, то она была бы в опасности разрушения.

Если бы дух лишился разумности, то он потерял бы (свойство) быть духом.

Если бы пустота долины наполнилась чем-нибудь, то она перестала бы быть долиной.

Всякая вещь, если бы перестала расти, уничтожилась бы.

Если бы цари и князья потеряли верность и преданность (своих подданных), то были бы свергнуты.

Отсюда благородные люди смотрят на неблагородных, как на свое начало; высшие смотрят на низших, как на свое основание.

Цари и князья заботятся о бедных сиротах и вдовах. Этим же они могли бы свидетельствовать о своем происхождении.

Ужели это неправда?

Если разобрать телегу по частям, то не останется телеги.

Я не желаю быть гордым, как драгоценный камень.

Также я не желаю быть презираемым, как дикий камень.


Движение Тао происходит от сопротивления (всему вещественному).

Слабость есть отличительная черта действия Тао.

Все вещи произошли от бытия (что), и бытие от небытия (ничто).

Когда ученый услышит о Тао, то будет стараться осуществить услышанное (в жизни).

Когда человек средней руки услышит о Тао, то не будет соблюдать его до конца жизни.

Когда малоученый услышит о Тао, то он будет глумиться над ним.

Если бы над ним не глумились, то оно и не заслужило бы имени Тао.

Поэтому сказано следующее:

Тот, кто разумеет очевидное Тао, кажется облеченным мраком; тот, кто идет вперед, держась Тао, кажется идущим назад; тот, кто на высоте Тао, кажется обыкновенным смертным.

Человек высшей добродетели похож на долину.

Человек высшей чистоты похож на презираемого.

Человек высшей нравственности похож на неспособного.

Совершающий добродетель похож на вора.

Испытывающий правду похож на похищающего вещи.

У большого четырехугольника не видно углов.

Большой сосуд не скоро делается.

Самый громкий голос не слышен.

Большое изображение не имеет никакой формы.

Тао скрыто от нас, поэтому оно не имеет имени.

Оно снабжает все существа (силой) и ведет их к усовершенствованию.

Тао произвело одно, одно – два, два – три, а три – все вещи.

Всякая вещь носит на себе инь и заключает в себе ян.

Находящийся в исступленном состоянии легко умиротворяет.

Люди ненавидят тех, которые оставляют сирот и бедняков без помощи. Поэтому умные цари и князья помогают сиротам и беднякам; они же сделаются предметом похвалы (народа).

Потеря есть начало размножения, множество – начало потери.

Чему другие учили и учат по справедливости, тому и я учу людей.

Очень сильный не умирает естественною смертью.

Я сделаюсь отцом учения.

Мир смирен: все люди едят и бегают над его твердынею.

Небытие поглощается беспромежуточным.

Поэтому я знаю, что бездеятельность имеет высокое достоинство.

Бессловесное учение и бездеятельность полезнее всего существующего между небом и землей.

Что ближе к себе: свое имя или собственное тело?

Что больше: свое тело или богатство?

Что тяжелее испытать: приобретение или потерю?

Кто увлекается, тот потерпит большой убыток.

Кто имеет много, тот может потерять больше, нежели имеющий мало.

Кто знает, чем человек должен быть довольным, тот никогда не потерпит позора.

Кто знает границы своей деятельности, не приблизится к опасностям, тот будет жить долго.

Великое совершенство похоже на несовершенство, но оно неистощимо (хотя беспрестанно употребляется).

Великая полнота похожа на пустоту, но польза ее неизмерима.

Великая прямота кажется непрямой.

Великий мастер кажется тупым.

Великий оратор кажется заикающимся.

Когда беготня преодолевает (тишину), то бывает холодно; когда тишина преодолевает беготню, то бывает тепло.

Полная тишина есть пример всего мира.

Когда во всем мире соблюдается Тао, то быстрые кони забудутся и вся нива будет обрабатываться.

Когда на всей земле не соблюдается Тао, то военные кони будут расти в окресностях города.

Нет греха тяжелее страстей.

Нет беды тяжелее незнания удовлетворения.

Нет преступления тяжелее жадного хотения приобрести много.

Вот почему знающий меру бывает доволен своим положением.

Не выходя из дома, (мудрецы) знают, что делается на свете.

Не глядя в окно, они видят Небесное Тао.

Чем больше удаляешься от дома, тем меньше знаешь

Поэтому святые (мудрецы) достигают знания, не выходя никуда; не видя предмета, они знают название его.

Не делая ничего, они совершают много.

Учение прибавляется со дня на день, но Тао теряется со дня на день.

Эта потеря увеличится и дойдет до желания неделания.

Когда человек дойдет до неделания, то нет того, чего бы не было сделано.

Если в мире все в порядке, то следует завладеть им, но если нет, то не следует.

Святые люди не имеют определенного (чувства), ибо они принимают чувство простолюдина, как свое.

Добрых людей я принимаю уже по тому одному, что они добры. Злых принимаю как добрых.

Искренним людям я верю; также и верю неискренним, ибо в этом и состоит верх искренности.

Когда святые живут на земле, то они просты и тихи; они питают ко всем одинаковое чувство.

Для (блага) мира они делают свои сердца темными. Простые люди будут смотреть на них (как на своих учителей) и будут слушать сказание о их делах.

Святые смотрят на народ как на младенца.

(Все существа), уходя их жизни, входят в смерть.

Жизнь имеет 13 ступеней своего развития; смерть также имеет 13 ступеней.

Ступеней человеческой жизни, которая постоянно стремится к смерти, опять 13.

Это почему? Потому что стремление к жизни слишком сильно.

Я слышал, что ведущий воздержанную жизнь не боится ни носорога, ни тигра, ни быть на поле сражения без воинского наряда, ибо на нем нет места, куда носорог мог бы ударить рогом, тигр мог бы вонзить свои острые когти и воин мог бы нанести удар мечом.

Это почему? Потому что для ведущего жизнь воздержную не существует смерти.

Тао производит существа, добродетель кормит их; они дают им вещественную форму, а могущество их совершенствует вещи.

Поэтому все существа почитают Тао и добродетель.

Никто не сообщал Тао его достоинства, а добродетели – ее ценности, но они сами собой вечно обладают ими.

Поэтому Тао производит вещи, питает их, дает им расти, совершенствует, делает зрелыми, кормит и защищает.

Оно производит их и не делает их своими; делает их тем, что они есть, и не хвалится ими; оно царствует над ними и оставляет их свободными.

Вот что называют глубокой добродетелью.

Вселенная имеет начало, которое и есть мать всего мира. По матери можно знать ее сына.

Когда сын известен, то и мать будет сохранена невредимо.

Хотя тело умирает, но (сущность его) никогда не уничтожается.

Кто закрывает уши и глаза, тот останется без употребления во всю жизнь

Кто прислушивается ко всему изящному и старается удовлетворить страстям, тот никогда не спасется.

Могущий разбирать мельчайшие вещи, называется ясновидцем.

Сохраняющий мягкость называется могущественным.

Употребляющий свет называется блестящим.

Тело исчезает, не оставляя ничего после себя. Это и есть наследие вечности.

Я беззаботен, но имею ум, поэтому живу в великом Тао.

Я раздаю милостыню в великом страхе.

Большая дорога (Тао) гладка и ровна, но люди любят ходить по тропинкам.

Когда правительство перестанет заботиться о благосостоянии народа, то поля опустеют и государственное хлебохранилище не наполнится никогда; люди будут надевать на себя разноцветные одежды, носить острые мечи и питаться изысканными блюдами.

Все это совокупно называется разбойничьею гордостью.

Ужели это есть Тао?!

Крепко стоящего нельзя вынуть.

Хорошо связанного нельзя развязать.

Дни кончины предков празднуются потомками. Кто совершает это для самого себя, тот делает добро только для одного себя; кто совершает это для своего дома, тот делает добро для своего дома; кто совершает это для своей деревни, тот будет начальником в ней; кто совершает это для своей страны, тот делает добро для страны; кто совершает это для всего мира, тот делает добро для всего мира.

Я изучаю тело по телу, дом – по дому, деревню – по деревне, страну – по стране и, наконец, весь мир – по всему миру.

Но могу ли я знать, почему вселенная такая, а не иная?

Достигший нравственного совершенства похож на младенца.

Вредоносные насекомые не укусят его; дикие звери не сделают ему вреда; хищные птицы не вопьются в него своими когтями.

Хотя у него кости мягки и мышцы слабы, но он будет держать предмет очень крепко.

Хотя он не знает, как совокупляется самец с самкою и как образуется зачаток во чреве, но ему известно до подробности все, что совершается в мире.

Хотя он кричит целый день, но голос его никогда не ослабеет, ибо в нем (голосе) существует полнейшая гармония.

Знание гармонии называется постоянством.

Знание постоянства называется очевидностью.

Творить приятное только для плоти называется нечистотою.

Душа, могущая господствовать над своими настроениями, есть сильная (душа).

Вообще, цветущее отцветает, ибо в нем нет Тао.

Где нет Тао, там скоро наступит конец.

Знающий много молчалив, а говорящий много не знает ничего.

Тао закрывает свои глаза, затворяет ворота, ослабляет острие, развязывает узлы, смягчает свет, собирает мелочь.

Это называется непостижимым единством.

Сродниться с Тао невозможно; пренебрегать им нельзя; воспользоваться им непозволительно; повредить ему никто не может; чтить его нет основания; презирать его также нет причины.

Отсюда видно, что Тао благороднее всего существующего в мире.

Без справедливости нельзя управлять страной.

Для того, чтобы вести войну успешно, необходима ловкость.

Когда в стране нет (еще) беспорядка, (тогда) следует им овладеть.

Как я могу постигнуть, почему в мире такой порядок, а не иной?

Когда в стране много такого, что должно быть уничтожено, народ обеднеет.

Когда в стране много удобных машин, то народ перестает работать.

Когда в стране много искусных мастеров, то увеличивается число чудовищных вещей.

Когда в государстве много законов и постановлений, то число преступников увеличится.

Отсюда учит и святой: «когда я ничего не делаю (т. е. не предпринимаю ничего нового), то народ делается лучше; когда я спокоен, то народ делается справедливым; когда я не предпринимаю ничего нового, то народ обогащается; когда во мне не будет никакой страсти, то народ сделается простодушным».

Когда не будет мелочности в управлении государством, то народ обогатится. А когда управление государством мелочно, то народ обеднеет.

О, беда! Где благо, там и несчастье.

О, благо! Где беда, там и счастье.

Но я не знаю, где оканчивается беда и где начинается счастье.

Где нет правды, там люди будут относиться к правде, как к чему-то странному, к добру – как к призрачному.

Издавна люди находятся в заблуждении, поэтому святой муж никогда не сделает им уступки.

Он не корыстолюбив, но ничего не раздает им.

Он – праведник, поэтому он ничего не сделает своевольно.

Хотя он – светило для всего мира, но не любит блеска.

Для того, чтобы служить небу и управлять людьми, всего лучше соблюдать воздержание.

Воздержание – это первая ступень добродетели, которая и есть начало нравственного совершенства.

Человек высокой нравственности преодолеет всякую трудность.

Глубина и могущество силы преодолевшего всякую трудность неизмеримы.

Он может быть владыкою мира.

Владыка мира и есть мать вселенной.

Мать вселенной будет жить вечно, ибо она имеет глубокий корень и крепкое основание.

Управление великой страной напоминает приготовление вкусного блюда из мелких рыб.

Когда святой муж будет управлять страною, то злой дух перестанет быть богом.

Это, впрочем, не значит, что злой дух перестанет быть богом (или духом), – но люди не будут терпеть вреда от него.

Святой муж никому не сделает вреда и никто не повредит ему.

Поэтому нравственность святого мужа все более и более усовершенствуется.

Великая страна похожа на устье реки.

Совокупление вселенной есть начало всего мира.

Самка всегда побеждает самца потому, что она тиха и спокойно стоит ниже самца.

Когда большая страна стоит ниже маленькой, то первая завладеет последней.

Когда маленькая страна стоит ниже большой, то первая завладеет последней.

Отсюда видно, что стоящая ниже других страна будет владычествовать над всеми другими.

Что такое большая страна и маленькая?

Большая страна – вместилище многих народов, а маленькая – вместилище немногих.

Если правитель страны будет стоять ниже других, то он осуществит свой добрый замысел.

Отсюда ясно, что желающий быть великим должен быть ниже всех.


Тао есть глубина бытия. Оно и есть сокровище добрых людей.

Оно также и есть то, что держат злые люди.

Изящные слова могут быть куплены ценою.

Добрые поступки могут быть совершаемы всеми.

Хотя люди злы, но нельзя совсем бросить их.

Выбирают царя и трех великих сановников. Имея в руках драгоценный камень, они разъезжают в колесницах, но это бесконечно хуже, чем проповедовать Тао, сидя на одном месте.

В чем заключается причина того, что в древности Тао глубоко уважалось?

Не в том ли заключается, что, благодаря Тао, прощались преступники?

Оттого, быть может, в древности Тао почиталось во всем мире.

Все должны быть бездеятельными.

Всем следует соблюдать полное спокойствие.

Все должны употреблять простейшую пищу.

Великое есть малое, многое – не многое.

Ненавидящим вас отомстите добром.

Когда вы благополучны, то подумайте, что нужно предпринять во время беды, так как великая беда начинается с незначительной.

Беда всего мира происходит из мелочи, как великое дело – из малых.

Святой муж не желает быть великим мира, поэтому и совершает великое дело.

Легко достигнутое согласие не заслуживает доверия.

Где много легких дел, там много и трудных.

Вот почему святой муж всегда живет как в беде, поэтому для него не существует беды.

Не трудно держать легкую вещь.

Легко предотвратить (беду) до полного обнаружения.

Слабого легко разбить, мелкого легко рассеять.

Следует устраивать защиту тогда, когда еще нет (в том) надобности (т. е. нет врагов).

Следует заботится о спокойствии страны тогда, когда еще в ней все в порядке.

Дерево, которого нельзя обнять руками (т. е. большое), выросло из маленького.

Девятиэтажная башня созидается из клочков земли.

Чтобы пройти тысячу верст, нужно начать ходьбу с одного шага.

Кто может создать, тот может и разрушить.

Имеющий может потерять.

Святой муж ничего не создает, поэтому ничего не разрушает; он ничего не имеет, поэтому ничего не потеряет.

Кто, предпринимая дело, спешит наскоро достигнуть результата, тот ничего не сделает.

Кто осторожно оканчивает свое дело, как начал, тот не потерпит неудачи.

Поэтому святой муж всегда старается быть беспристрастным, не придавать ценности труднодобываемым вещам и не слушать бесплодного учения.

Он повторяет то, что делалось многими.

Он будет стараться, чтобы пособить естественному течению вещей, но ни в каком случае не препятствовать ему.

В древности исполнявшие Тао не старались просветить народ: они держали его в невежестве.

Причина того, что трудно управлять народом, заключается в том, что народ просвещается и в нем много умных.

Управляющий страною посредством умствования погубит ее.

Когда страна управляется безо всякого умствования, то в ней будет благоденствие.

Знающий (сущность) этих двух пунктов будет образцом нравственной жизни (для народа). Его будут называть (человеком) непостижимой добродетели.

О, глубока и непостижима нравственность!

Она противоположна, по своему существу, всему вещественному, но никогда не сопротивляется ничему.

Она соблюдает великое послушание.

Причина того, что реки и моря суть цари многочисленных долин (по которым текут речки), заключается в том, что первые находятся ниже последних.

Вот почему реки и моря суть цари многочисленных долин.

Когда святой желает поднять народ, то понижает его. Когда он желает поставить его вперед, то ставит его назад.

Отсюда – когда народ займет высокое место, то не будет гордиться; когда пойдет вперед, то никому не сделает вреда.

Когда осуществится все, что сказано мною, то на всей земле будет мир.

Когда все будет мир на всей земле, то не будет ссоры.

На всей земле люди говорят, что мое Тао велико.

Правда, оно похоже на безумство, но несомненно велико.

Я имею три преимущества, которые я сохраняю, как сокровище.

Первое из трех сокровищ есть человеколюбие.

Второе – бережливость.

Третье – смирение или то, благодаря чему я не желаю быть руководителем для всей земли.

Человеколюбивые храбры.

Бережливые щедры.

Смиренные или не желающие быть руководителями для всей земли будут полезны на долгое время.

Кто храбр, не зная человеколюбия, кто щедр, не зная бережливости, кто идет вперед, не зная смирения, тот погибнет.

Кто ведет войну ради человеколюбия, тот победит врагов. Если он защитит народ, то оборона будет сильна.

Это потому, что его спасет Небо, которое дорожит подобным человеком.

Истинно просвещенный человек никогда не воюет.

Превосходный воин никогда не разгневается.

Победитель никогда не попросит содействия постороннего.

Умеющий пользоваться людьми охотно занимает низкое место, что называется добродетелью без сопротивления, средством для (благоразумного) пользования (услугами) людей и, наконец, согласованием с Небом.

Таково древнее постановление.

В «военном искустве» говорится, что на войне я никогда не бываю активным, а – пассивным.

Не сделав ни шага вперед, идти назад аршин – значит уступить врагам оспариваемое без сопротивления.

Когда нет врагов, то не бывает войны.

Нет беды тяжелее, чем презирать врагов.

Презирать врагов все равно, что бросить богатства без надобности.

Плачущий об увеличении своего войска всегда будет победителем.

Я говорю, что очень легко приобрести знание и творить благие дела.

Между тем, на всей земле никто не знает этого и не делает благих дел.

В словах должен быть принцип, в делах – господин.

Нет знания. Вот почему я не знаю ничего.

Знающих меня мало, поэтому я почтителен.

Отсюда, святой муж надевает на себя худую одежду, но в себе имеет драгоценный камень.

Кто, зная много, держит себя, как незнающий ничего, тот – нравственный муж.

Кто, не зная ничего, держит себя, как знающий много, тот болен.

Кто болеет телесною болезнью, тот еще не (есть) действительно больной.

Святой муж никогда не болеет, ибо он не знает болезни, хотя болеет (телом).

Когда народ перестает бояться сильного, то сильный нападает на него.

Каково бы ни было жилище, оно для святого не тесно.

Каково бы ни было место рождения, для святого все равно.

Никакой предмет не стесняет его, поэтому и он не стесняет никого.

Хотя святой хорошо знает свое достоинство, но никогда не обнаружить этого.

Хотя ему не чуждо самолюбие, но он никогда не гордится.

Вот почему все должны удалиться от первого и приблизиться к последнему.

Кто силен и дерзок, тот убьет людей.

Кто силен, но не дерзок, тот оживит людей.

Эти оба либо полезны, либо вредны.

Никто не знает, почему небо любит один предмет, а другой нет. Решить этот вопрос даже святой муж не может.

Небесное Тао никогда не ссорится, поэтому оно побеждает всех.

Хотя оно мало говорит, но обсуждает лучше, нежели многоречивые.

Никто не вызывает (Тао), но оно присутствует везде.

Нам кажется, что оно ничего не делает, но на самом деле оно действует лучше всех.

Небесная сеть не плотна и как будто пропускает все предметы через себя; но из нее ничего не выйдет наружу.

Народ, не боящийся смерти, нельзя страшить смертью.

Народ, приученный бояться смерти, нельзя страшить делами, могущими причинить ему смерть.

Есть люди, должность которых – убивать. Убивающий людей вместо палача называется наместником убийцы.

Наместник убийцы повредит свою руку, совершая убийство.

Оттого народ голодает, что слишком велики и тяжелы государственные налоги.

Это именно – причина бедствия народа.

Народ сделается непослушным, если правительство будет хлопотать о них чрезмерно много.

Это именно – причина непослушания народа.

Когда народ слишком сильно ищет жизни, то он будет смотреть на смерть, как на самое легкое дело.

Это и есть причина пренебрежительного отношения народа к смерти.

Вот почему не ищущий жизни мудрее ищущего ее.

Новорожденный младенец нежен и слаб.

Труп мертвеца крепок и не гибок.

Только что распустившееся растение нежно и слабо.

Засохшее растение твердо, но не гибко.

Отсюда ясно, что нежное и слабое живет.

Сильное войско не победоносно.

Нельзя поломать связку прутьев.

Сильное находится внизу, а слабое – наверху.

Небесное Тао похоже на человека, натягивающего тетиву на лук: высокий поднимает лук наверх, а низкий поднимает взор наверх.

Имеющий избыток потерпит потерю.

Страдающий недостатком будет иметь избыток.

Потому что небесное Тао всегда отнимает у изобилующих и отдает страдающим недостатком.

Человеческое Тао, впрочем, наоборот: оно отнимает от неимеющих и отдает изобилующим.

Поэтому, кто посвящает свой избыток всему миру, тот имеет Тао.

Святой муж делает много, но не хвалится сделанным; совершает заслуги, но не признает их, потому что он не желает обнаружить свою мудрость.

Хотя в мире нет предмета, который был бы слабее и нежнее воды, но она может разрушить самый твердый предмет.

В мире нет вещи, которая победила бы воду, ибо она нежнее и слабее всех вещей.

Известно, что слабое существо побеждает сильное, нежное – крепкое, но никто этого не признает.

Святой муж говорит, что получивший (от царя) удел сделается господином; но принимающий на себя несчастье страны сделается царем ее.

Голос истины противен слуху.

После сильной ненависти останется слабая ненависть.

Ненавидящий, хоть слабо, не может творить добро для ненавистного.

Святой берет от всех клятвенное свидетельство, но не притесняет никого.

Нравственный человек соблюдает клятву, а безнравственный нарушает.

Небесное Тао не имеет родственников, поэтому оно всегда склоняется к добрым людям.

Так как в маленьком государстве мало народа, то хотя в нем много лучших орудий, но они останутся без употребления и без надобности.

Народ такого государства потеряет всякую предприимчивость и умрет на месте своего рождения, не двигаясь никуда.

Если у него много возов и кораблей, то они останутся без употребления.

Хотя он имеет благоустроенное войско, но негде выставить его.

Он будет плесть веревку, чтобы ею оградить свое государство.

Хотя он кушает хорошо, одевается красиво, устраивает покойное жилище и живет весело, но существование его будет бесполезно.

Хотя такое государство находится с соседним в таком близком расстоянии, что слышны пение петухов и лай собак в нем, но сообщения между ними никогда не будет.

Конфуций
Перевод П.С. Попова

Учитель

Философ сказал: «Не приятно ли учиться и постоянно упражняться? Не приятно ли встретиться с другом, возвратившимся из далеких стран? Не тот ли благородный муж, кто не гневается, что он не известен другим?»

Ю-цзы сказал: «Редко бывает, чтобы человек, отличающийся сыновнею почтительностью и братскою любовью, любил бы восставать против старших, и никогда не бывает, чтобы тот, кто не любит восставать против высших, захотел произвести возмущение. Совершенный муж сосредоточивает свои силы на основах; коль скоро положены основы, то являются и законы для деятельности. Сыновняя почтительность и братская любовь – это корень гуманности».

Цзэн-цзы сказал: «Я ежедневно исследую себя в 3-х отношениях: обдумывая что-нибудь для других, был ли я предан им, был ли искренен в отношениях с друзьями и усвоил ли я то, что было преподано мне Учителем».


Философ сказал: «В хитрых речах и в поддельном (вкрадчивом) выражении лица редко встречается гуманность».

Философ сказал: «При управлении княжеством, имеющим 1000 колесниц, необходимы постоянное внимание к делам и искренность (в отношении к народу), умеренность в расходах и любовь к народу с своевременным употреблением его на работы».

Правитель

Философ сказал: «Кто управляет при помощи добродетели, того можно уподобить северной Полярной звезде, которая пребывает на своем месте, а (остальные) звезды с почтением окружают ее».

Философ сказал: «Ши-цзин хотя и состоит из 300 песен, но они могут быть объяты одним выражением: «Не имей превратных мыслей!»

Философ сказал: «Если руководить народом посредством стонов и поддерживать порядок посредством наказаний, то хотя он и будет стараться избегать их, но у него не будет чувства стыда; если же руководить им посредством добродетели и поддерживать в нем порядок при помощи церемоний, то у него будет чувство стыда и он будет исправляться».

Философ сказал: «В 15 лет у меня явилась охота к учению; в 30 лет я уже установился; в 40 лет у меня не было сомнений; в 50 лет я знал волю Неба; в 60 лет мой слух был открыт для немедленного восприятия истины; а в 70 лет я следовал влечениям своего сердца, не переходя должной меры».

На вопрос Мэн-и-цзы, в чем состоит сыновья почтительность, Философ ответил: «В непротивлении (послушании)». Когда Фань-чи вез Философа, тот сказал ему: «Мэнь-сунь спросил меня, в чем состоит почтительность, и я отвечал ему: в непротивлении». Фань-чи сказал: «Что это значит?» Философ сказал: «Когда родители живы, служить им по правилам, когда они умрут, похоронить их по правилам и по правилам приносить им жертвы».

Восемью рядами

Конфуций отозвался о фамилии Цзы, у которой было 8 рядов танцоров, танцевавших во дворце, что, если у нее на это хватило присутствия духа, то на что у нее не хватит его?


Философ сказал: «Если человек негуманен, то что толку в церемониях? Если человек негуманен, то что толку в музыке?»

Линь-фан (Луский уроженец) спросил о сущности (основе) церемоний. Философ сказал: «Как велик этот вопрос? В соблюдении церемоний лучше быть скромным, а в исполнении траурных церемоний лучше проявлять скорбь, чем благолепие».

Философ сказал: «Благородный муж ни в чем не состязается, а если уж необходимо, то разве в стрельбе; (но и в этом случае) он поднимается в зал, приветствуя своих соперников и уступая им, а спустившись – пьет чару вина. И в этом состязании он остается благородным мужем».

Философ, войдя в храм предков, спрашивал о каждой вещи. Тогда некто сказал: «Кто говорит, что сын Цзоуского человека (т. е. Шу-лян-хэ – отец Конфуция) знает церемонии? Вступил в храм и расспрашивает о каждой вещи!» Услышав это, Конфуций сказал: «Это-то и есть правило вежливости».

Там, где человечность

Философ сказал: «Прекрасна та деревня, в которой господствует любовь. Если при выборе места мы не будем селиться там, где царит любовь, то откуда можем набраться ума?»

Философ сказал: «Человек, не имеющий любви, не может долго выносить бедность и не может постоянно пребывать в радости. Человеколюбивый находит спокойствие в любви, а мудрый находит в ней выгоду».

Конфуций сказал: «Богатство и знатность составляют предмет человеческих желаний, но благородный муж ими не пользуется, если они достались незаконным путем. Бедность и низкое положение служат для человека предметом отвращения, но благородный муж не гнушается ими (не отвергает их), если они не заслужены. Как может благородный муж пользоваться этим именем без гуманности? Благородный муж ни на час не расстается с гуманностью, в суматохе и в разорении она непременно с ним».

Философ сказал: «Не беспокойся, что у тебя нет должности, а беспокойся, каким образом устоять на ней; не беспокойся, что люди не знают тебя, а старайся поступать так, чтобы тебя могли знать».

Философ сказал: «При виде достойного человека думай о том, чтобы сравняться с ним, а при виде недостойного – исследуй самого себя (из опасения, как бы у тебя не было таких же недостатков)».

Гунье Чан

Некто сказал: «Юн – человек гуманный, но не говорун». Философ сказал: «К чему нужна говорливость? Парировать людям софизмами – вызывать в них отвращение к себе. О его гуманизме я не знаю, но к чему ему красноречие?»

Конфуций отозвался о Цзы-чане, что он обладал четырьмя качествами благородного мужа: скромен по своему поведению, почтителен к старшим, щедр в пропитании народа и справедлив в пользовании его трудом.


Философ, находясь в уделе Чэнь, сказал: «Надо возвратиться! Мои детки стали высокоумны и небрежны в деле; хотя внешнее образование их и закончено, но они не знают, как сдерживать себя».

Философ, обратившись к присутствовавшим Янь-юаню и Цзы-лу, сказал: «Почему каждый из вас не выскажет своих желаний?» Тогда Цзы-лу сказал: «Я желал бы иметь экипаж, лошадей и легкую шубу, которыми бы я делился с друзьями и не роптал бы, когда бы они пришли в ветхость».


Яню-юань сказал: «Я желал бы не хвастаться своими совершенствами и не разглашать о своих подвигах».


Цзы-лу сказал: «Мы хотели бы слышать о ваших желаниях».


Философ сказал: «Я желал бы старых успокоить, с друзьями быть искренним и малых лелеять».

Философ сказал: «В маленьком селении непременно найдутся люди, преданностью и искренностью подобные мне, но не найдется таких, которые любили бы учиться, как я».

Вот Юн…

Жань-цю сказал: «Не потому, чтобы я не находил удовольствия в твоем Учении, а сил у меня не хватает».


Философ сказал: «Те, у которых недостает сил, останавливаются на полпути; теперь ты сам себя ограничиваешь».


Философ сказал: «Когда природа берет перевес над искусственностью, то мы имеем грубость, а когда искусственность преобладает над природой, то мы имеем лицемерие; и только пропорциональное соединение природы и искусственности дает благородного человека».


Философ сказал: «Человек от рождения прям и если потом, искривившись, остается цел, то это по счастливой случайности».


Философ сказал: «Благородный муж, обладающий обширными познаниями в литературе, может также не уклониться от истины, если будет сдерживать себя церемониями».


Философ сказал: «Достоинства прямого пути и неизменных правил – как они совершенны! Но они давно уже редки среди людей».

Я продолжаю

Философ сказал: «Стремись к истине, держись добродетели, опирайся на гуманность и забавляйся свободными искусствами».


Философ сказал: «Если бы богатства можно было домогаться, хотя бы для этого пришлось быть кучером (или погонщиком), я сделался бы им, а как его нельзя домогаться, то я займусь тем, что мне нравится».

Философ сказал: «Я не тот, который обладает Знанием от рождения, а тот, который, любя древность, усердно ищет ее».


Философ сказал: «Если идут вместе 3 человека, то между ними непременно есть мой учитель, я избираю из них хорошего и следую за ним, а дурной побуждает меня к исправлению».

Философ учил четырем предметам: письменам, нравственности, преданности и искренности.


Философ сказал: «Благородный муж безмятежен и свободен, а низкий человек разочарован и скорбен».

Учитель редко…

Конфуций редко говорил о выгоде, судьбе и человеколюбии.


Конфуций сказал: «Есть ли у меня знание? Нет, я не имею его. Но если простой человек спрашивает меня о чем-нибудь, то, как бы ни был пуст вопрос, я беру его с двух противоположных сторон и объясняю человеку во всей его полноте».

Конфуций сказал: «На молодежь следует смотреть с уважением. Почем знать, что будущее поколение не будет равняться с настоящим? Но тот, кто в 40–50 лет все еще не приобрел известности, уже не заслуживает уважения».

Конфуций сказал: «У многочисленной армии можно отнять главнокомандующего, а у обыкновенного человека нельзя отнять его воли».


Конфуций сказал: «Только с наступлением холодного времени года мы узнаем, что сосна и кипарис опадают последними».

Князь Чудотворный из удела Вэй

Философ сказал: «Не говорить с человеком, с которым можно говорить, значит потерять человека; говорить с человеком, с которым нельзя говорить – значит потерять слова. Умный человек не теряет человека и не теряет слов».

Младший

Конфуций сказал: «Полезных друзей три и вредных – три. Полезные друзья – это друг прямой, друг искренний и друг, много слышавший. Вредные друзья – это друг лицемерный, друг льстивый и друг болтливый (краснобай)».

Конфуций сказал: «В присутствии лиц достойных и почтенных возможны три ошибки: говорить, когда не следует говорить (не настало время), это называется опрометчивостью; не говорить, когда следует говорить, это называется скрытностью; и не обращать внимание на выражение лица (почтенного человека) – это называется слепотою».

Конфуций сказал: «Благородный муж должен остерегаться 3-х вещей: в молодости, когда жизненные силы не окрепли, сладострастия; в возмужалом возрасте, когда они только что окрепли, драки; и в старости, когда они ослабели, любостяжания».

Конфуций сказал: «Те, которые имеют знание от рождения, суть высшие люди, следующие за ними – это те, которые приобретают знания учением; следующие за этими – это те, которые учатся, несмотря на свою непонятливость; непонятливые и не учащиеся составляют самый низший класс».

Конфуций сказал: «У благородного мужа – 9 дум: взирая на что-либо, думает о том, чтобы видеть ясно; слушая – чтобы слышать отчетливо; по отношению к выражению лица думает о том, чтобы (оно) было любезное; по отношению к наружному виду думает о том, чтобы он был почтительным; по отношению к речи – чтобы она была искренна; по отношению к делам – чтобы быть внимательным к ним; в случае сомнения думает о том, чтобы кого-нибудь спросить; по отношению к гневу думает о тех бедствиях, которые он влечет за собою; при виде возможности приобрести что-либо, думает о справедливости».

Конфуций сказал: «Людей, которые при виде добра неудержимо стремятся к нему, как бы опасаясь не достигнуть его; при виде зла – бегут от него, как от кипятка, опасаясь обвариться, – я видел и слышал об этом. Что люди живут отшельниками для уяснения своих стремлений и осуществляют справедливость для преуспеяния своего учения – об этом я слышал, но не видел таких людей».

Цзы-чжан

Цзы-чжан сказал: «Если ученый при виде опасности жертвует жизнию, при виде корысти думает о справедливости, при жертвоприношении думает о благоговении и при похоронах – как бы проявить свою скорбь, – то этого довольно».


Цзы-чжан сказал: «Безразлично существование таких людей, которые хранят только приобретенные добродетели, не заботясь о расширении их, верят в Учение, но не отличаются непоколебимостью».

Ученики Цзы-ся спросили у Цзы-чжана относительно сношений с людьми. Цзы-чжан сказал: «А как говорил об этом Цзы-ся?» Ученики отвечали, что он говорил (так): «С годными людьми водитесь, а негодных отталкивайте». Цзы-чжан сказал: «Это отличается от того, что слышал я. Благородный муж уважает людей, выдающихся своими талантами и нравственными достоинствами, и снисходительно относится ко всем остальным (к толпе); он хвалит добрых и сострадает к немощным. Допустим, что я обладаю великими талантами и достоинствами, в таком случае, чего я не снесу от других? А если я недостойный человек, то люди отвергнут меня. (Но) каким же образом отвергать (остальных)?»


Цзы-ся сказал: «Всякое малое знание, конечно, заключает в себе что-нибудь заслуживающее внимания; но едва ли оно будет пригодно для отдаленных целей (государственных). Поэтому благородный муж и не занимается ими».


Цзы-ся сказал: «О том, кто ежедневно узнает, чего он не знал, и ежемесячно вспоминает то, чему научился, можно сказать, что он любит учиться».


Цзы-ся сказал: «В многоучении и непреклонной воде, неотступном вопрошании и тщательном размышлении есть также и гуманность».


Цзы-ся сказал: «Ремесленники, чтобы изучить в совершенстве свое дело, помещаются в казенных мастерских; благородный муж учится, чтобы достигнуть высшего понимания своих принципов».


Цзы-ся сказал: «Ничтожный (подлый) человек непременно прикрывает свои ошибки».


Цзы-ся сказал: «Благородный муж является в трех видах: когда посмотришь на него издали, он возмутителен; приблизишься к нему, он ласков; послушаешь его речи, он строг».

Цзы-ся сказал: «Государь может утруждать свой народ после того, как приобретет его доверие, а в противном случае он будет считать (служение) за тиранию. Точно так же и государя можно увещевать после того, как он стал верить тебе, в противном случае он примет это за злословие».


Цзы-ся сказал: «Если великие обязанности не нарушаются, то в малых возможны отступления».

Цзы-ю сказал: «Ученики Цзы-ся в подметании пола, в ответах и движениях (манерах) годятся, но ведь это – последнее дело! Что же касается существенного, то этого у них нет (т. е. познаний нравственно-философских). Как же тут быть?» Услыхав это, Цзы-ся сказал: «Эх, Янь-ю ошибается! Благородный муж в системе обучения не признает чего-либо за главное и (потому) преподает его и не признает чего-либо за второстепенное и потому ленится преподавать его. Подобно растениям он (только) сортирует (своих учеников по степени и развитию). В преподавании благородный муж разве может прибегать к обману? Ведь только для святого мужа возможно достижение полного высшего Знания (без постепенного накопления его)».


Цзы-ся сказал: «Если от службы остается досуг, то употребляй его на учение, а если от учения остается досуг, то употребляй его на службу».

Омар Хайям

Переводы Константина Бальмонта

Поток времен свиреп, везде угроза,
Я уязвлен и жду все новых ран.
В саду существ я сжавшаяся роза,
Облито сердце кровью, как тюльпан.
Если в лучах ты надежды – сердце ищи себе, сердце,
Если ты в обществе друга –
сердцем гляди в его сердце.
Храм и бесчисленность храмов
меньше, чем малое сердце,
Брось же свою ты Каабу, сердцем ищи себе сердце.
Когда я чару взял рукой и выпил светлого вина,
Когда за чарою другой вновь чара выпита до дна,
Огонь горит в моей груди, и как в лучах светла волна,
Я вижу тысячи волшебств, мне вся вселенная видна.
Этот ценный рубин – из особого здесь рудника,
Этот жемчуг единственный светит особой печатью.
И загадка любви непонятной полна благодатью,
И она для разгадки особого ждет языка.
Мы – цель созданья, смысл его отменный,
Взор Божества и сущность зрящих глаз.
Окружность мира – перстень драгоценный,
А мы в том перстне – вправленный алмаз.
До тебя и меня много сумерек было и зорь.
Не напрасно идет по кругам свод небес золотой.
Будь же тщателен ты, наступая на прах, – этот прах
Был, конечно, зрачком, был очами красы молодой…
Когда я пью вино – так не вино любя.
Не для того, чтоб все в беспутстве слить в одно.
А чтоб хоть миг один дышать вовне себя.
Чтоб вне себя побыть – затем я пью вино.
Древо печали ты в сердце своем не сажай –
Книгу веселья, напротив, почаще читай,
Зову хотенья внимай и на зов отвечай,
Миг быстротечный встречай и лозою венчай.
Плакала капля воды: «Как он далек, Океан!»
Слушая каплю воды, смехом вскипел Океан.
«Разве не все мы с тобой, – капле пропел Океан, –
Малой разделены чертой?» – капле гудел Океан…
Ты весь мир обежал. Все, что ты увидал, есть ничто.
Все, что видел кругом, все, что слышал кругом, есть ничто.
Ты весь мир обошел – что ж ты в мире нашел? О, ничто.
Ты вошел в свой покой, в домик маленький твой,
он – ничто.

Переводы Марка Ватагина

Кто Богом избран, кто постиг премудрость книг,
И даже, кажется, в загадки звезд проник,
Стоит, растерян, изумлен и полон страха,
Как небо, сгорбился и головой поник.
Кто молод и кто стар – всем суждено уйти,
Уйти в небытие, другого нет пути,
Здесь навсегда никто, никто не оставался –
И всем, идущим вслед, дано одно – уйти.
Господь, Ты тело дал и разум дал, а мне что делать?
И шерсть мою, и ткань мою соткал, а мне что делать?
И все добро и зло, что совершить придется,
Заранее предначертал, а мне что делать?
Цель и венец Его творенья – мы,
Вершина мысли, миг прозренья – мы.
Круг мирозданья – драгоценный перстень,
В нем лучший камень, без сомненья, – мы!
Те, что проникли в таинства земли
И всех ученых за собой вели, –
Не выбрались из этой темной ночи,
Наговорили сказок и ушли.
Так быстро нас до края довели! Как жаль!
И в чаше неба вскоре истолкли, как жаль!
Мы и моргнуть-то даже не успели –
И цели не достигнув, мы ушли, как жаль!
Хотя лицо мое красиво, как тюльпан,
И, будто кипарис, мой строен стан,
Все ж не пойму, зачем Художником предвечным
В любимом цветнике мне этот образ дан?
Поскольку хлеб наш Небом предопределен,
Не станет меньше он, не станет больше он.
Ты не печалься, друг, о том, что не досталось, –
Сумей отринуть то, чем ты обременен.
Вращается холодный небосвод.
И нет друзей. Подумай, кто придет?
Смотреть назад или вперед – не надо!
Довольно и сегодняшних забот.
Когда скрижаль судьбы познал бы я,
Ее своей рукой переписал бы я:
Печаль и горечь со страниц изгнал бы
И головою до небес достал бы я!
Людские души в наше время – мрак.
Друзьям не доверяй, коль не дурак.
А на того, кого считал опорой, –
Разумно посмотри – да он твой враг!
Несведущий в делах вселенной – ты ничто.
Несведущий и в жизни бренной – ты ничто.
Две бездны с двух сторон твоей тропы зияют –
Кто б ни был ты, но, несомненно, – ты ничто.
Наш караван-сарай, создание Творца,
Где день бежит за ночью, и бегу нет конца, –
Остатки от пиров веселых ста Джамшидов,
Могилы ста Бахрамов, – вращение кольца.
О, было б место где-нибудь такое,
Куда бы устремиться для покоя!
О, если б через тысячу веков
Из-под земли взойти, хотя б травою…
Гонимый волей рока, словно мяч,
Беги дорогами удач и неудач.
Зачем? – лишь Он, тебя пустивший, знает.
А ты – Его игрушка, плачь – не плачь!
Когда я в мир пришел – расцвел ли небосвод?
Когда во мрак уйду – убавится ль забот?
И нет того, кто объяснить сумел бы,
Зачем был мой приход и будет мой уход.
Где прок от нашего прихода и ухода?
Ничто не поколеблет небосвода.
Огонь небесный пал на самых лучших,
Они исчезли. И молчит природа.
О вечности понятья не имеем ни ты, ни я.
Вот письмена – читать их не умеем, ни ты, ни я.
Есть лишь беседа наша за завесой, падет она –
Что там? – увидеть не успеем ни ты, ни я.
Нет повода, поверь, для хмурого лица.
Невзгоды – да! – идут, не будет им конца.
Но не от нас – увы! – все сущее зависит…
Принять свою судьбу – решенье мудреца.
Мгновения летят. Нам жизнь дана одна.
Да будет в ней сполна веселья и вина!
Нет в жизни ничего превыше жизни –
Как проживешь ее, так и пройдет она.
Ногами глину мнут – ватага удальцов! –
Подумать бы, понять бы вам, в конце концов,
О гончары, вы месите не глину –
Вы топчете усердно прах отцов!
Смотрел я на волшебника вчера –
Я был вчера в гостях у гончара.
Я видел то, чего другой не видит:
Был прах отцов в руках у гончара.
Кто б ни был ты – для всех один конец.
Бессчетно остановлено сердец!..
И никогда такого не случалось,
Чтоб нам оттуда весть принес гонец.
Та птица радости, что молодостью звали, –
Исчезла, мало с ней мы пировали!
И все-таки она была, жила! –
И эти дни забудутся едва ли.
Унынию, мой друг, не поддавайся,
Отринь заботы – с милой оставайся
И локоны ее из рук не выпускай
И не губи себя – с вином не расставайся!
Слетают вниз листы из книги бытия,
И горько мне, друзья, ведь это вижу я.
Мне говорит мудрец: вино – противоядие,
Ты пей и не горюй, и уползет змея.
Глоток вина – надменность уходит из сердец.
Глоток вина – и споры готов решить мудрец.
И если бы Иблис глоток вина отведал –
Пошел бы он к Адаму с поклоном, наконец.
Мне говорят: «Не пей вина в Шабан,
Не пей в Раджаб – запрет на это дан».
Увы, то месяцы Аллаха и пророка,
И значит, наверстаю в Рамазан!
О виночерпий, глянь – пленительны цветы!
Недолго длится миг бесценной красоты…
Так лучше пей вино и рви цветы, мой милый,
Неделя пролетит – и прах увидишь ты.
Ты радости коснись, ведь жизнь – лишь миг один.
Где Кай-Кубад и Джам? Никто не приходил…
Весь мир – мираж, обман и сон чудесный,
А вечно лишь сияние светил.
По книге жизни я вчера гадал.
С сердечной болью вдруг мудрец сказал:
«Блажен, кто держит луноликую в объятьях!
За этот миг полцарства бы отдал!»
Надоедающих забот не бойся,
И возникающих невзгод не бойся –
Идущий миг в веселье проведи,
Того, что вдруг произойдет, не бойся.
Пусть истины не знаем, наплевать!
Нельзя всю жизнь в сомненьях пребывать!
Сегодня пиала в руках – и ладно,
Ни трезвы и ни пьяны – мы будем пировать!
Забудь про небеса и мир великих
И пей в кругу красавиц луноликих.
Из всех ушедших, кто назад вернулся,
Кто к нам пришел из тех краев далеких?
С красавицей, подобной розам алым,
Ты в сад любви войди с наполненным бокалом,
Пока не налетел внезапный ураган,
Пока не оказался ты перед финалом.
Тот, кто рубин устам пьянящим дал,
Кто боль сердечную скорбящим дал,
Нам радостей недодал? Что за дело?
Ведь горе тысячам его молящих дал.
Пока не подошла пора, чтоб в землю лечь,
Ты лучше о вине завел бы речь,
Ведь ты не золото, глупец беспечный,
Чтобы тебя зарыть и вновь извлечь!
Считают, что я вечно пьян – так я таков!
Считают, что гуляка я – так я таков!
Пусть каждый думает, как бог ему подскажет,
Известна мне цена моя – да, я таков!
Боюсь, что в этот мир не вступим мы опять,
Друзей не встретим и не станем пировать.
Давай используем идущее мгновенье,
Другое будет ли у нас? Как знать…
Вино – источник вечности, так было искони,
Веселье возвращается, как в те шальные дни!
Вино, хоть обжигает, – печали утоляет,
Вино – вода живая, глотни ее, глотни!
Печалью сердце, друг, не огорчай,
Заботами свой день не омрачай,
Никто не знает, что случится завтра –
Налей вина, любимую встречай!
Уж если вздумал пить, то выпей с мудрецом
Или с красавицей с улыбчивым лицом.
Ты пей, но не кричи об этом, не бахвалься,
Ты тайно выпей, друг, и дело чтоб с концом.
И телом я и духом изнемог.
Владыка мира, Ты излишне строг –
Не помогло мне ни одно лекарство –
Меня врачует лишь вина глоток.
Все сущее вокруг воздвиг Творец,
При этом сколько опечалено сердец!
Как много алых губ и лиц луноподобных
Под землю Он унес, упрятал в свой ларец!
Того, что будет завтра, не узнать.
Поверь, такие мысли надо гнать.
Мечта о будущем – пустое дело!
Сегодня счастья миг сумей догнать!
Вот капелька воды. Частицей моря стала.
Пылинка, улетев, землею вскоре стала.
На землю твой приход и твой уход – что значат?
А ничего! На миг тут муха залетала…
Да, я несчастен и в грехах погряз,
Но не желаю совершать намаз.
Да, утром голова трещит с похмелья,
Но я лечусь лишь чаркой каждый раз.
О будущем тужить не надо, брат.
Сегодня – жив-здоров! – и я так рад!
А завтра, может быть, нагнать придется
Тех, кто ушел семь тысяч лет назад.
Тот, кто в премудрость мира посвящен –
Он знает: радость, и печаль – всего лишь сон.
А раз добро и зло дается нам на время,
То и не станет огорчаться он.
Ходил я много по земле, она цвела,
Но в гору, нет, увы, не шли мои дела.
Доволен я, что жизнь, хотя и огорчала,
Но иногда весьма приятно шла.
Проходит этой жизни караван,
И миг веселья всем, наверно, дан.
О будущем не думай, виночерпий,
Неси вино! Все прочее – обман!
Да не иссякнет к луноликим страсть,
И да продлится винограда власть!
Мне говорят: «Творец раскаянье дарует» –
Не стану я ему поклоны класть!
О виночерпий жизни, ты мутное вино
Коварно подливаешь в мой кубок уж давно.
Доколь, скажи, я должен свой век влачить в обмане?
Я выплесну весь кубок! Мне стало все равно!
Красавица с ума меня сводила
И вдруг сама в тенета угодила –
Недуг любви ей сердце поразил.
И кто нас вылечит? Какая сила?
Шагнуть за шестьдесят – не думай, не мечтай,
Страницы жизни, друг, под хмелем пролистай.
Пока из головы твоей кувшин не слепят, –
Неси кувшин с вином, из рук не выпускай.
Нас всех ведет судьба. Дорога нелегка.
Налей-ка, друг, вина, расслабимся пока.
Ведь этот небосвод, увы, непредсказуем –
Глядишь, в последний миг не даст воды глотка.
Кто в юном сердце мудрость начертал –
На путь прозренья изначально встал:
Один блаженство черпает в молитвах,
Другому радости дает бокал.
В тот день, когда не вижу я вина,
Еда – как яд, еда мне не нужна!
Печали мира – яд, вино – противоядье.
Как выпью – мне отрава не страшна.
В рай или в ад меня ведут – я не пойму,
Задача эта, видно, мне не по уму.
Святошам – рай! – потом. А мне – сейчас! – вино,
Красавица и лютня – их возьму!
«Вино есть кровь лозы, и это не секрет,
А если это кровь – я пить не стану, нет!»
Старик меня спросил: «Ты говоришь серьезно?»
«Конечно, я шучу!» – таков был мой ответ.
Налейте мне вина – иных желаний нет,
Пусть желтое лицо вернет румяный цвет.
Когда умру, прошу, меня вином омойте.
Из виноградных лоз – носилки – мой завет.
Все мысли о мирском – и в яви, и во сне,
И думать некогда тебе о Судном дне.
Приди в себя, глупец, открой глаза – увидишь,
Что время делает с подобными тебе и мне!
Вином и розами на берегу ручья
С красавицею наслаждаться буду я.
Оставшиеся дни в подлунном бренном мире
Я буду жить, друзья, и буду пить, друзья!
Роса на нежных лепестках – прекрасна,
Лицо возлюбленной в руках – прекрасно.
Зачем же горевать о дне вчерашнем? –
Сегодня небо в облаках – прекрасно!
Под ветерком раскрылся розовый бутон,
И соловей сияет – в розу он влюблен.
Да, розы долго будут жить и осыпаться,
Мы ж превратимся в прах – и я, и он.
Судьба стыдится тех, кто пасмурный сидит,
Перебирая цепь ошибок и обид…
Хайям, возьми бокал и пей под звуки лютни,
Спеши, пока бокал о камни не разбит.
Вы вместе соберетесь, друзья, когда-нибудь,
И вот в глаза друг другу вы сможете взглянуть.
Когда нальет вина вам в бокалы виночерпий,
Прошу я, добрым словом Хайяма помянуть.
Гончар, что чаши всех голов исполнил,
Так о могуществе своем напомнил:
Над скатертью земли он чашу опрокинул
И эту чашу горечью наполнил.
Непостижима суть вселенская Твоя,
Господь, Тебе покорность не нужна моя,
Пьян от грехов и трезв от упованья,
На милосердие Твое надеюсь я.
Встань, виночерпий наш, сияя новым днем,
Хрустальный мой бокал наполни, друг, вином.
Прекрасный этот миг дарован нам сегодня,
И никогда, поверь, его мы не вернем.
Ты мой кувшин разбил – что сделал Ты, Господь?
К блаженству дверь закрыл, разбил мечты, Господь!
Пурпурное вино, вино на землю пролил!
Проклятье, кто же пьян, я или Ты, Господь?
Вина поставь горе – гора сорвется в пляс.
Вино – оно всегда прекрасно без прикрас.
Я не раскаюсь, нет, что пью напиток дивный,
Ведь это он порой воспитывает нас.
Глоток вина дороже державы Кай-Ковуса,
И трона Кай-Кубада, и вечной славы Туса.
А стон влюбленных, тот, что слышу по утрам,
Святей молитв святош, сбежавших от искуса.
Любимая, возьми кувшин и пиалу
И у ручья кружись, встречая ночи мглу.
Ведь этот небосвод так много луноликих
Стократно обратил в кувшин и в пиалу.
Я уронил его – жить перестал кувшин.
Быть может, был я пьян, а может, – поспешил…
«Я был таким, как ты, ты – мне подобным станешь», –
На тайном языке мне прошептал кувшин.
Ее глаза прожгли меня насквозь.
И вот опять ее увидеть довелось,
Она взглянула, будто мне сказала:
«Ты сотвори добро и в воду брось!»
Да, я люблю вино, да, по душе мне пир,
Но нет меня среди бахвалов и задир.
Да, поклоняюсь я вину, в том нет позора,
А ты в себя влюблен, ты сам себе кумир.
Увидел я кувшины в гончарной мастерской
И вдруг услышал их беседу меж собой:
«Кто покупатель? Кто гончар? Кто продавец?» –
Вот так звучали голоса наперебой.
Где б розы ни росли, тюльпаны ни цвели –
Там кровь царей и шахов – они там полегли.
Вы на земле увидели фиалки – знайте:
Из родинок красавиц они произросли.
Поденщик воду пьет. Гляди, кувшин его
Гончар слепил из сердца султана самого.
А вон из чаши пьет вино хмельной гуляка –
Из уст прелестной пери та чаша у него.
Я пьяный заглянул однажды в погребок,
Навстречу – старец, он кувшин едва волок.
Я говорю ему: «Старик, побойся бога!»
А он: «Ты пей со мной, таких прощает бог!»
За ту завесу тайны для смертных нет пути,
Никто из нас не знает, когда пора уйти.
Пристанище – мы знаем – одно, так пей вино!
И слушай сказку, будут всегда ее плести.
Вино – возлюбленная! Да, я признаюсь.
Смеяться будут надо мной? И пусть!
Я так нальюсь, что скажут: «Ну и бочка!»
А мне-то что? Позора не боюсь!
Друзья мне говорят: «Зачем же столько пить?»
Ну что же, я могу причины объяснить,
Причины есть: лицо прекрасной пери
И чистое вино с утра, его ль забыть?
Я чашу от души расцеловать готов.
Красу ее воспеть? О нет, не хватит слов.
Но вот ее берет – и бьет гончар небесный!
И чаша – глина снова, основа всех основ.
Нам – к девушке и к чаше, вам – в храм пора идти,
Вам – райские дорожки, нам – адские пути.
И грех тут ни причем: направимся туда лишь,
Куда предначертал Художник нам уйти.
Короны ханов продаю и царские венцы,
Я их за песню продаю, берите, хитрецы!
Смотрите, четки продаю за пиалу вина!
Я четки оптом продаю, спешите, о лжецы!
Все зримое во всей вселенной знаю,
Все скрытое и все, что тленно, знаю.
И все-таки, да будет стыдно мне,
Что трезвость тоже, несомненно, знаю.
Из всех, прошедших этот трудный путь,
Вернулся ли назад хоть кто-нибудь?
В дороге ничего не оставляйте –
Обратно не удастся повернуть.
Иди своим путем, иди своей тропой,
Прими, что предназначено тебе судьбой.
Но не сдавайся, друг, пусть враг твой – хоть Рустам,
И пусть твой друг – Хатам – ты будь самим собой.
Кувшин! К нему я с жадностью приник.
«Вот, – думал, – долголетия родник!»
На тайном языке кувшин поведал:
«Я был, как ты. Побудь со мной хоть миг!»
В его руках – бокал и локон несравненной,
Они сейчас вдвоем – одни во всей Вселенной!
И что ему теперь – небес коловращенье?!
Ничем не заменить минуты той блаженной!
Блажен, кто в наше время вольно жил,
Кто тем, что дал Господь, доволен был,
Кто насладился сладким мигом жизни
И о вине, конечно, не забыл.
Когда красавица, улыбкою играя,
Мне чашу поднесет, от страсти замирая,
И мы на зелень трав опустимся вдвоем –
Я буду хуже пса, – вдруг возмечтав о рае.
Травинка, та, что у ручья произросла,
Красавицы частицей в былые дни была.
На травку нежную ногой не наступайте,
Хотя тюльпаноликая давно ушла…
Когда я трезв – увы! – не те идут слова,
Когда я пьян – моя слабеет голова…
Но в промежутке – миг, дарующий блаженство!
И я готов сказать: природа, ты права.
Кувшин – влюбленным был, как я любил, бывало.
Красавица все мысли героя занимала.
А ручка у кувшина – была его рукой,
Которая красавицу так нежно обнимала.
Вот вечный небосвод. И что мы для него?
Придет пора – из нас не станет никого.
Сядь на траву и пей вино с любимой! –
Придет пора – взойдет трава из праха твоего.
Когда уходит жизнь, не все ли нам равно –
Что горько и что сладко? – Понять нам не дано.
Луна пройдет свой круг, родится новый месяц…
Отринь заботы, друг, продолжим пить вино!
Готов поведать, что такое – человек,
Вершащий свой необратимый бег:
Замешен был Творцом из глины горя,
По свету проскакал да и застыл навек.
Сегодня разум не в цене – прими урок:
Доить быка – вот разума итог.
Прикинься лучше дураком – оно полезней!
За разум купишь ты лишь лук или чеснок.
О кравчий, посмотри, уже пришел рассвет,
Играй и наливай! – прими такой совет,
Ибо Джамшидов и царей – сто тысяч!
Вернуло в прах чередованье зим и лет.
Из тех, кто мир ногами исходил,
И кто себя познанью посвятил, –
Не знаю, кто сумел дойти до самой сути,
Другим глаза открыл и просветил.
Безмерен вечный круг, подобие венца.
В нем не увидишь ни начала, ни конца.
Откуда привели нас? Куда потом отправят?
Кто сможет рассказать? Вопрос для мудреца…
Вином, дарящим новый облик бытию,
Скорее, друг, наполни пиалу мою!
Ведь наша жизнь короче с каждым мигом –
Я жить спешу и влагу жизни пью!
Весной, когда цветы начнут цвести,
Ты встань и к чаше взор свой обрати,
Ведь завтра вот такие же тюльпаны
Из праха твоего начнут расти.
Будь весел, ведь невзгоды бесконечны.
Светила в небесах сияют, вечны.
Из праха ж твоего налепят кирпичей,
Чтоб сделать дом для богачей беспечных.
Как быстротечна жизнь! Вот то-то и оно.
И значит, без вина и милой жить грешно.
Не надо выяснять, мир вечен иль не вечен,
Когда уйдем туда, нам будет все равно.
Зачем себя сверх силы утруждать
И для себя кусок побольше ждать?
Что предначертано тебе, то и получишь,
И нечего гадать, и нечего страдать.
Когда ты тайны мира смог постичь,
Зачем тебе, мудрейшему, грустить?
Поскольку все под небом без тебя вершится,
Ты будь доволен, миг свой возвеличь!
Под колесо небес идут за рядом ряд
Махмуды и Аязы, ушедшие стократ.
Так пей вино и знай: нет на земле бессмертных,
А для ушедших – знай! – дороги нет назад.
Нам гурии обещаны, но – там, в раю,
А я вино пурпурное – сегодня пью!
Реальное – беру, посулы – отвергаю,
Вот так определяю простую жизнь мою!
С собой борюсь я постоянно, увы, что делать?
Жизнь пролетела бесталанно, увы, что делать?
И хоть грехи мои Творец простит, я верю,
Но стыд терзает беспрестанно, увы, что делать!
Нам тайны рока не постичь, кого винить?
Неужто рок ты хочешь отстранить?
Ты покорись судьбе, прими, что есть, и ладно!
Что предначертано, того не изменить.
Ты тайны, друг, скрывай от всех людей
И сердце закрывай от всех людей.
Как поступаешь с божьей тварью, вспомни, –
Того же ожидай от всех людей.
Нам говорят: «В раю блаженство ждет,
Там будут гурии, вино и мед…»
Не расстаюсь с красавицей и с чаркой?
Но ведь судьба сама к тому ведет!
Настало утро, о изнеженный, вставай,
Испей вина, на лютне поиграй,
Ведь в этом мире долго не пробудешь,
А дальше – все равно! – ад или рай!
Из-за мирских сует не надо горевать
И из-за прошлых бед не надо горевать.
Что было, то прошло, не переменишь,
И мой совет – не надо горевать.
Кто в этом мире не грешил, скажи?
Кто без греха в веселье жил, скажи?
Я совершаю зло, Ты – злом караешь.
В чем разница? Что Ты решил? Скажи!
Нет, жемчуга покорности Тебе я не сверлил
И пыль греха с лица до сей поры не смыл,
Но верю я в Твое великодушие, –
Двуличным все-таки я никогда не слыл.
Желание мое стремится к нежным лицам,
Рука моя к вину пурпурному стремится.
Пока не стал я прахом, я возьму свое
От радостей земных, от каждой их частицы.
Ты опьянен вином? – доволен будь, Хайям,
С возлюбленной вдвоем? – доволен будь, Хайям!
Врата небытия нас ждут в конце дороги,
Но мы еще живем! – доволен будь, Хайям!
Я солнце скрыть цветами не могу,
Раскрыть вселенной тайны не могу.
Из моря размышлений разум вынул жемчуг,
Но просверлить его годами не могу!
У гончара кувшин однажды я купил.
О тайнах тот кувшин со мною говорил:
«Теперь я лишь кувшин – для пьяницы кувшин,
А были времена – великим шахом был».
В ее долине верховодит счастье,
Любой, увидевший ее, находит счастье.
Не обижайся на подругу за обиды –
Ведь все, что от нее исходит, – счастье!
Жизнь бесполезно протекла, как жаль!
К вершинам, нет, не привела, как жаль!
Того, что Ты велел, я не исполнил, –
Дурные совершал дела, как жаль!
Добыть лепешку и большой кувшин вина,
Еще баранья ножка для пиршества нужна…
В развалины с любимой уйти на целый день…
Не каждому султану такая жизнь дана.
Слыхал я, будто пьяниц спустят в ад.
По-моему, глупцы такое говорят.
Ведь если пьяных и влюбленных в ад отправить,
То завтра опустеет райский сад!
Разбита чаша, больше нет ее, увы!
И черепки лежат в пыли, они мертвы,
Безжалостно на них не наступайте –
Ведь чашу сделали из чаши головы.
Зачем так тосковать из-за греха, Хайям?
Что толку толковать, в чем суть греха, Хайям?
Ведь если нет греха, зачем тогда прощенье?
Не надо горевать из-за греха, Хайям!
Господь, Ты милосерден – я о грехах молчу,
Господь, Ты хлеб даруешь – и я вперед лечу!
Я верю, все грехи Ты мне легко отпустишь –
О страшной Черной книге и думать не хочу!
Нам форма наша Мастером дана,
Но нам порой не нравится она.
Он сделал хорошо? Но почему изъяны?
А если плохо – чья тогда вина?
О небосвод, за что ко мне суровым стал?
Гляди – мою рубашку счастья изорвал.
Ты свежий ветер обращаешь в пламя,
А воду – в пыль, помилуй, я устал.
Мне говорят, мол, нынче прославиться – позор.
Я в кабачок спешу – и вот опять укор.
По мне, чем слыть аскетом, уж лучше опьянеть
От запаха вина. О чем, скажите, спор?
«Того, кто пьет вино, ведет дорога в ад», –
Разумные разумно мне это говорят.
Все так, но лучше всех миров, уже известных, –
Блаженный миг один, и я ему так рад!
Мы – просто куклы, Небо – строгий кукловод.
Нам кажется – идем путем своих забот.
Но вот едва мы нашу сцену отыграем,
Как кукловод нас в ящик уберет.
Над городской стеной вдруг ворон закружил,
На стену тихо сел и череп положил.
Он черепу сказал: «Что ж не гремят литавры? –
Прошла твоя пора. А ты ведь шахом был!»
Работай, чтобы есть и чтобы пить,
И чтоб, как человек, одетым быть.
Но мудрым будь: все прочее не стоит,
Чтоб нам из-за него свой век губить.
Вина два мана раздобудешь и тогда
В кругу друзей пойдет веселий череда.
Но знай, Творцу и наши гости безразличны,
И наши, добрый друг, усы и борода.
О том, что не богат, – не надо, друг, тужить.
Летящим временем – вот чем бы дорожить!
Не забывай, нам жизнь дана на время,
А если так, то надо просто – жить!
Коловращение небес внушает страх.
Но все идет своим путем во всех мирах…
Вы по земле ступайте осторожно:
Зрачком красавицы когда-то был тот прах.
Измученный постом, ликуй, народ,
Избавишься ты скоро от невзгод!
Взгляни на небо – месяц истощился,
Настанет месяц праздничных забот.
Друзья, объединимся в этот час,
Чтоб победить печаль – в который раз!
Сегодня пить мы будем до рассвета.
Придет пора – рассвет придет без нас.
В моей любви к вину упреков не стыжусь,
А в спорщики с невеждой, простите, не гожусь.
Вино лишь для мужей – целительный напиток,
У не мужей он вызывает грусть.
Прославишься – и злобных мнений кучи,
Запрешься в келье – подозрений тучи.
А хорошо бы никого не знать,
И чтоб тебя не знали. Так-то лучше!
Поскольку жизни срок ни сжать, ни растянуть,
Поскольку сам Творец определил твой путь,
Не надо горевать о сделанных ошибках,
Ведь все равно назад не повернуть.
Что делать в этом бренном мире – сам решай.
Сад наслаждений ты усердно украшай,
Потом садись на мягкую лужайку,
А поутру вставай и не плошай.
В делах Вселенной молчаливым будь
И тайн не раскрывай, о них забудь!
Пока глаза, язык и уши целы,
Ты рта не раскрывай. И в этом суть.

Переводы Ирины Евсы

Я откроюсь тебе: цель творения – мы.
Ненасытного разума зрение – мы.
Этот круг мироздания перстню подобен.
Лучший камень в его инкрустации – мы.
Если Тот, Кто прелестницам дал красоту,
Утоленье – скорбящим, а праздным – тщету, –
Нам с тобою не выделит места под солнцем,
Не печалься: других Он низверг в черноту.
Коль не знаешь, что будет с тобой через год,
Зря печалишься раньше прихода невзгод
Ты, вкусивший вина, обнимающий пери,
Утирающий страсти взыскующий пот.
Вы, объятые шумным веселием круга,
Под звучанье барбата воспойте друг друга.
И незло помяните беднягу Хайяма,
Что очнулся травинкой весеннего луга.
Не тверди, что идет за бедою беда.
Ты желанной награды не сыщешь тогда.
Знает каждый мудрец: все во власти Аллаха.
Слезы лить понапрасну – не стоит труда.
Бедные жители кладбищ, их горевое родство
В прах превратилось летучий. Ветер развеял его.
Что за вино они пили, если до Судного дня
Спят, ни о чем не тревожась, спят, не боясь ничего?
Даже избранный муж, чья всесильна рука,
Кто о мире привык рассуждать свысока,
Пред делами Всевышнего жалок, потерян
И ничтожен, подобно крупице песка.
Смерть торгов не ведет и не кажет лица.
На нее ты бежишь, словно зверь на ловца.
Чрево рыхлой земли – вот обитель покоя.
Пей вино. Этой сказке не видно конца.
Избороздив морщинами чело,
Сомненье не сулит нам ничего.
И лишь вином наполненная чаша
Весельем освещает торжество.
У меня – ни двора, ни кола во дворе.
Вся наличность моя – голова в серебре.
Пьянь. Бродяга. Болтун. А поскольку в сединах
Борода, то и черт, как известно, – в ребре.
Там, в загробном краю, хорошо или худо –
Не расскажет никто, не надейся на чудо.
Для чего ты зарыл столько золота в землю,
Если знал, что за ним не вернешься оттуда?
Я видел сон: один мудрец мне произнес: «Пока
Ты спишь, дряхлеют лепестки пурпурного цветка.
Стряхни дремоту дней своих, что смерти равносильна.
Встань, ибо скоро ты уснешь на долгие века».
И сгорбленный старик, чья борода седа,
И розовый юнец – все сгинут без следа.
Ты думал, этот мир вручен тебе навеки?
О нет, всего на миг ты заглянул сюда.
Бестолково состариться нам суждено.
Время нас истолчет, словно в ступе – зерно.
Для чего мы посеяли столько желаний,
Если нам урожая собрать не дано?
«Кто блажен?» – я спросил одного мудреца.
Он ответил: «Как слепы людские сердца!
Счастлив тот, кто в объятьях своей луноликой
Ночь проводит, которой не видно конца».
Я спешил в погребок. Осветила луна
Захмелевшего старца с кувшином вина.
Я спросил: «Почему не стыдишься Аллаха?»
Он ответил: «Бог милостив, пей же – до дна!»
Тот блажен, кто избрал не ярмо, а свободу,
Кто молился закату, а также – восходу,
Кто, все ниже склоняя кувшин обливной,
Пил вино бытия, а не пресную воду.
Употребляй вовсю румяна, притиранья.
Но старость победить – напрасные старанья.
Сто раз произнеси, что ты – источник жизни,
Но век измерен твой, как сказано в Коране.
Смешна твоя радость, а также – обида.
Ты легче пылинки из праха Джамшида,
Мгновенья короче, бесплотней надежды,
Что бледным огнем сновиденья прошита.
Мы – веселья источник и пожар мятежа.
Справедливости корень и коварство ножа.
Совершенство и низость, очищенье и грязь.
Мы – и чаша Джамшида, мы – и зеркала ржа.
Помнишь малую каплю, что стала волной,
Горстку праха, что с глиной смешалась земной?
Что приход и уход твой для мира? – Вот муха:
Прожужжала и стала сплошной тишиной.
Тот, Чью тайну скрывают лазурные дали,
Безразличен к победе моей и к печали.
Пусть я пьян от грехов, но трезвею от веры,
Что в конце Он утешит меня, как в начале.
Каплей жидкости были мы, вложенной в чресла,
Что в огне обоюдных желаний воскресла.
Завтра ветры развеют наш прах, но сегодня
Веселись: то, что в чаше, хмельно, а не пресно.
Сам с собою сражаюсь – я жалок и слаб.
Пью вино и не каюсь – я жалок и слаб.
Отпусти мне, Всевышний, грехи, ибо знаешь:
Потому и грешу я, что жалок и слаб.
Допьем кувшин вина – в нем жизненная сила, –
Покуда нас двоих тоска не сокрушила.
Потом Гончар судеб наш прах смешает с глиной
И вылепит кувшин, а может, – два кувшина.
Все тайна: море бытия и жемчуг смысла в нем.
Ее постигнуть ты и я пытались день за днем.
И всяк болтал, увы, лишь то, что выгоду сулило.
Но дна никто не озарил спасительным огнем.
Я в злобный рок не верю, коль мне Творцом дано
Из рук прекрасной пери волшебное вино.
Грози мне адом, дыбой, вини во всех грехах,
Но меж Луной и Рыбой напьюсь я все равно!
Греша, не могу не испытывать страха.
Но я уповаю на милость Аллаха.
Пригрей, Всемогущий, Хайяма, который
Был пьяным гулякой, стал горсточкой праха.
Ты, Аллах, замесил мою глину. – Как быть?
Плоть слепил и согнул мою спину. – Как быть?
Ты, Всевышний, деянья благие и злые
Начертал на челе моем бренном. – Как быть?
Я вчера заходил к одному гончару.
И сказал ему: «Помни: мы – пыль на ветру.
Пыль осядет на землю, смешается с глиной,
Чтоб воскреснуть кувшином на пьяном пиру».
Пол пестрит черепками изысканной чаши,
Чей узор – ожерелья жемчужного краше.
Что, невежда, хрустит у тебя под ногой?
Присмотрись к черепкам: это головы наши.
Тысячи Махмудов и Айязов
Поглотил бездонным синим глазом
Небосвод. Никто не возвратился,
Не утешил нас своим рассказом.
Что толку от прихода моего?
Бесстрастен небосвод над головой.
Уйду – его сиянье не померкнет.
Зачем я здесь? И там я для чего?
Я солнце цветком не могу заслонить,
Не вижу судьбы золоченую нить.
Ум вынул из моря жемчужину мысли,
Но страх помешал мне ее просверлить.
Мудрец, не проболтайся в пьяном споре,
Иль тайна сердца сплетней станет вскоре.
Запомни: перл, мерцающий в ракушке,
Был каплей тайны, скрытой в сердце моря.
Ты, чьи очи так алчно и хищно горят,
День за днем умножающий рыночный ряд,
Посмотри, что проделало время с другими,
Даже с теми, что лучше тебя во сто крат.
Останется зерно надежды на лугу.
Твой сад перед тобой останется в долгу.
Трать все – от ячменя до золотой монеты –
С друзьями, а не то достанутся врагу.
Тайну мира я вам не открою, увы,
Ибо стану мишенью для грязной молвы.
У премудрых мужей не в чести благородство.
Проболтаюсь – и мне не сносить головы.
Мечтаешь быть потомками воспетым?
Трепещешь, словно лист, пред жадным светом?
Уж лучше быть гулякой, чем святошей.
И лучше быть пропойцей, чем аскетом.
Не отвергая молодого, а также старого вина,
Мы белый свет продать готовы
лишь за ячменных два зерна.
Тебя тревожит, где я буду, когда покину мир земной?
Отстань. Мне жаль тебя, зануду.
Вот чаша. И она полна.
От вина мы теплеем. Веселия глас
Заглушает обиды, живущие в нас.
Если б выпил Иблис хоть глоток из кувшина, –
Поклонился б Адаму две тысячи раз.
Скупец, не причитай, что плохи времена.
Все, что имеешь, – трать. Запомни: жизнь одна.
Сколь злата ни награбь, а в мир иной отсюда
Не унесешь, увы, и горсточки зерна.
Небесный Кравчий, Чьи уста окрасили рубин,
Лишь тех печалью не вскормил, кого не возлюбил.
И только тот, кого не смыл поток Его печали,
В ковчеге Нуха, как в гробу, живет, боясь глубин.
Есть ли польза от жизни, что прожили мы,
Погружаясь во тьму, выплывая из тьмы?
Время выжгло глаза у великих пророков,
Превратило их в пепел. Но где же дымы?
Оплеванный всеми, свой путь продолжаю с трудом,
Сквозь хляби и сели недоброю силой ведом.
Рванулась из тела душа. Я спросил: «Ты уходишь?» –
«А что же мне делать, – вздохнула, – коль рушится дом?»
Наполни чашу соком лоз, пока
Рассвет над кровлей теплится слегка.
Ты говоришь, вино горчит? Ну что же,
В нем – истина. Она всегда горька…
Ты – богат и пресыщен, я – беден и наг.
Но зачем суетимся мы в поисках благ?
Оба в прах обратимся, а он, как известно,
На гробницы пойдет для других бедолаг.
Всемогущий, Ты добр и не жаждешь расплаты.
Но зачем из Эдема изгнал бунтаря Ты?
Если милость Твоя для невинных, Господь, –
У кого же прощенья искать виноватым?
Друг, пока мы здоровы и духом тверды,
Будем пить, заедая горбушкой беды.
Ибо вскоре небесная чаша, вращаясь,
Нашу жажду не скрасит и каплей воды.
Вино – рубин. Кувшин – рудник. А тело – пиала.
Мерцает в ней твоей души подсвеченная мгла.
Хрусталь, искрящийся вином, воистину подобен
Слезам, в которых кровь лозы багровый луч зажгла.
За все готов платить сполна, под языком нектар катая.
Я за один глоток вина отдам сокровища Китая.
И сто религий – за хрусталь хмельного кубка
в час рассветный.
Все так. Но есть еще печаль, что нас уносит, не считая.
Всевышний, говорят, и сам не рад,
Что раздавал изъяны всем подряд.
Теперь Он разбивает нас о камни.
Ущербны мы. Но кто же виноват?
Сегодня ты богат, а завтра нищ.
Твой прах развеют ветры пепелищ,
Смешают с глиной, и она однажды
Пойдет на стены будущих жилищ.
О кумир драгоценный, продолжим игру.
Кровь пурпурной лозы я в кувшин соберу.
Выпьем вместе, покуда мы глиной не стали,
А из глины – кувшином на бойком пиру.
Прекрасен капель жар на черенке листа.
Возлюбленной твоей прекрасна чистота.
Что о вчерашнем дне ни вспомнишь, все некстати.
Будь счастлив тем, что есть, а прочее – тщета.
Даже если мой стан – кипарис, а щека
Ярче розы, нежнее ее лепестка, –
Не пойму, для чего, о Предвечный Художник,
Ты включил нас в узор Своего цветника?
В тех песчинках, что ветер сдувает с горы, –
Прах красавиц: подруги, невесты, сестры.
Пыль со смуглой щеки вытирай осторожно –
Юной девой была она с ликом Зухры.
Слабеют корни. Осыпается листва.
Гранаты щек моих покрыла синева.
Я – старый дом: прогнили крыша и опоры.
Свет не погас еще, но теплится едва.
В стрекозьем пенье луга, где синь и тишина,
Он возлежит с подругой, что нежности полна.
И пьет рубин из чаши под куполом лазурным,
Пока не опьянеет от сладкого вина.
Почто в преданиях сплелись и с незапамятных времен
Волнуют смертных кипарис и нежной лилии бутон?
Ведь лилия всегда молчит, десятком языков владея.
А стоязыкий кипарис ввысь неподвижно устремлен.
Бог – кукловод, а куклы – ты и я.
Что боль Ему твоя или моя?
Даст поиграть над пестрою завесой
И сложит нас в сундук небытия.
Под небесами счастья нет, и мир устроен так:
Один рождается на свет, другой летит во мрак.
Когда бы ведал человек о всех земных печалях,
Не торопился б он сюда, коль сам себе не враг.
К чаше, полной соблазна в луче золотом
Сотни раз припадал я взыскующим ртом
А Творец создает драгоценную чашу
И о землю ее разбивает потом.
Искусен тот гончар, что чашами голов
Земной украсил мир, трудясь без лишних слов:
На скатерть бытия вверх дном поставил Чашу
И горечью ее наполнил до краев.
Поскольку жизнь твоя висит на волоске,
Остерегайся дни растрачивать в тоске.
Иначе ты найдешь не переливы перлов,
А серую пыльцу в разжатом кулаке.
Из чаши неба пьют уста твои
Напиток зла, глупец, а не любви.
Смотри: бутыль и кубок в поцелуе
Опять слились, но губы их – в крови.
О камень ты разбил кувшин с вином, Господь.
Врата услад закрыл для уст моих, Господь.
Ты землю окропил лозы живою кровью.
Будь проклят я, но Ты, наверно, пьян, Господь?
Ты, гонимый човганом рока, словно мяч, по горбам времен,
Не спеши вопрошать до срока и оплакивать свой урон.
Ибо Тот, Кто тебя направил и заставил тебя бежать,
Он-то знает, зачем. Он знает. Только Он это знает. Он.
Если мудрому знанье о мире дано, –
Радость, горе, печаль он приемлет равно.
Будь, чем хочешь: вином, утоляющим жажду,
Или жаждой, что в нас порождает оно.
И мудрому – увы – конца не миновать.
Чтоб роком правил я – такому не бывать.
Похороню мечты. Пожрет их червь могильный
Иль воющий шакал, – мне, право, наплевать.
Говорят: «Ни вина, ни подруги не тронь,
Или вскоре пожрет тебя адский огонь».
Чепуха. Если ад – для влюбленных и пьяных, –
Рай назавтра окажется пуст, как ладонь!
Я отвергнут любимой. Сказала она:
«На другую гляди, а меж нами – стена».
Как могу я глядеть на другую, о пери,
Если взор застилает мне слез пелена?!
Утро. Чаша. Лепешка, а к ней – виноград.
Нам не стоит глядеть ни вперед, ни назад.
Все, что было, – ушло, а грядущее – скрыто.
Вот – сегодняшний рай твой. И вот он – твой ад.
Перенеся лишенья, ты станешь вольной птицей.
А капля станет перлом в жемчужнице-темнице.
Раздашь свое богатство – оно к тебе вернется.
Коль чаша опустеет – тебе дадут напиться.
Что мне миру сказать, если, умники, вы
Не узрели рисунка Господней канвы?
Потянули за кончик сверкающей нити –
И узор в тот же миг распустился, увы!
Как только я кувшин опустошил на треть,
Он выскользнул из рук на каменную твердь.
Всевышний, для кого Ты создаешь кувшины
И разбиваешь их из-за кого, ответь?
Всю жизнь аскетом быть, лелея образ рая?
Ну нет! – уж лучше пить. Я чашу выбираю.
Коль пьяниц прямо в ад погонят, как баранов,
То кто ж увидит рай из тех, кого я знаю?
Чем к смерти суетно спешить,
Уж лучше с гурией грешить.
Пока я был, и есть, и буду, –
Я пил, я пью, я буду пить!
Гонимый роком по холмам кручин –
Не различает истинных причин
Тех бед, что небосвод ему пророчит
Затем, чтоб он их завтра получил.
Ты плачешь, что роком по жизни гоним,
Что слабому духу не справиться с ним.
Не лучше ли воле Творца подчиниться?
Будь счастлив хотя бы мгновеньем одним.
Если будет в объятьях владелица розовых уст,
В чаше – Хидра вода, и кувшин не окажется пуст,
Музыкантом – Зухра, а Иса собеседником станет, –
Вновь душа расцветет, как весною – гранатовый куст.
Жаркий лал в синеве небосклона – любовь.
Бирюзой напоенная крона – любовь.
И не стон соловья над поляной зеленой,
А когда умираешь без стона – любовь.
Тот, чей разум, словно факел, потревожил темноту,
Ни единого мгновенья не потратил на тщету:
Или к милости Господней обратил свои молитвы,
Или выбрал созерцанье и вино поднес ко рту.
Ту, что тело мое воспалила и дух,
Иссушили наветы коварных подруг.
У кого мне искать исцеленья от хвори,
Если лекаря тоже терзает недуг?
Счастлив тот, кто в плену у своей дорогой,
Даже если он – пыль у нее под ногой.
Из возлюбленных рук я приму и отраву.
Не возьму и лекарства из дланей другой.
Без причины о нуждах чужих не радей.
Стерегись приближать незнакомых людей.
Тот, кто нынче за чашей тебя восхваляет,
Завтра в пропасть столкнет, как последний злодей.
«Рай, – мне твердили, – высшая награда.
Там – прелесть гурий, сладость винограда».
Но что мне рай, когда я и сейчас
Владею всем, не выходя из сада!
Кто в мире не грешил, скажи?
И кто не жил во лжи, скажи?
Я зло свершил, Ты злом воздал мне:
Кто здесь хорош, кто плох, скажи?
Мир, мне не сбросить ни на миг
Судьбы мучительных вериг.
Всю жизнь ходить мне в подмастерьях
У лучших мастеров твоих.
Над глупостью смеешься? Но пока
Бессилен разум: он доит быка.
Сам притворись глупцом: сегодня ум твой
Не стоит и головки чеснока.
Та, что сердце мое увела без труда,
Вновь надеждой меня одарила, когда
Жаркий бросила взор, словно камешек в чашу:
Он остыл, но зато закипела вода.
Взахлеб вино любви (все прочее – вода)
Я пью с огнем в крови, не ведая стыда.
Так жадно, долго пью, что спрашивает встречный:
«Откуда, жбан вина, бредешь ты и куда?»
Мы пили вино, наслаждались, любили.
Нас весны ласкали, а зимы губили.
Ступай осторожно меж нежных соцветий –
Зрачками красавиц вчера они были.
Муки старят красавиц. Избавь от беды
Ту, чьи веки прозрачны, а губы тверды.
Будь с любимой нежней: красота ускользает,
На лице оставляя страданий следы.
Мы влюблены, восторженны, пьяны.
Молясь вину, не чувствуем вины.
Земные узы сброшены: отныне
Мы в дом Творца на пир приглашены.
Мне говорят: «Не пей. Ты попадешь в капкан.
Тебе гореть в огне, гуляка и смутьян».
О, не сулите мне ни ада и ни рая:
Блаженней двух миров тот миг, когда я пьян!
Мне облако, цвета густой синевы,
Шепнуло: «Любуешься глянцем травы?
Дождешься, что некто пленится фиалкой,
Проросшей из глупой твоей головы!»
Изысканный тюльпан на синем ветерке
Вскормила кровь царя, угасшего в тоске.
Не раздави в лугах невинную фиалку,
Что родинкой была на девичьей щеке.
Щека тюльпана мокнет в синеве.
Наполни кубок, лежа на траве.
Когда-нибудь и ты тюльпаном станешь.
Пей, смысла не ищи в людской молве.
Книга юности нами прочитана. Жаль.
Облетели страницы, как горький миндаль.
Тишина еле слышно шуршит под ногами,
И печалью сквозит помутневшая даль.
Пусть я погряз в грехах, зато, по крайней мере,
Не мучаюсь, как те, что потрафляют вере
В кумирнях. Мне нужны в тяжелый час похмелья
Не церковь, не мечеть, а лишь вино и пери.
Нам – вино и любовь, вам – кумирня и храм.
Нам – глумленье в аду, вам – в раю фимиам.
Судьбы смертных Творец начертал на скрижалях.
Разве мы виноваты, что верим словам?
Встань, юнец, чтоб увидеть рассвет за окном,
Тонкий кубок наполнить пурпурным вином.
Краткий миг, что для радости нам предназначен,
Отыскать не сумеешь ты в мире ином.
Век прожит? Не грусти о нем.
Давай рукой на все махнем,
Вдвоем прильнем устами к чаше
И насладимся этим днем.
Подруга, ты зря притворяешься злой.
Потешь свое сердце моей похвалой.
Танцуй, веселись, ибо завтра, быть может,
Я стану кувшином, а ты – пиалой.
Один к фиалке попадает в плен,
Другой – к тюльпану, в жажде перемен.
А мне милей – бутон стыдливой розы,
Что подбирает платье до колен.
Мудрец, омывающий ноги в речушке, чья влага светла,
Увидел, как пыль на дороге вздымает погонщик осла.
И старец изрек: «Осторожней! А вдруг эта желтая пыль
Была головой Кей-Кубада и глазом Парвиза была?»
Травинку в тени молодого граната
Сорвать не осмелюсь: возможно, когда-то
Была она локоном дивной смуглянки,
Что сном беспробудным отныне объята.
Мир – вымысел, что множит миражи.
А я, глупец, поверил этой лжи.
Эй, кравчий! Я прикончил жбан, но, может,
И он – лишь пьяный вымысел, скажи?
Караван этой жизни почти миновал.
Много лет я чужим доверялся словам.
А теперь доверяюсь кувшину, в котором
Только то, что мне кравчий, смеясь, наливал.
Зри, око, пока не ослепло, могилы средь гулких ручьев,
Мир, щедро удобренный пеплом и полный греха до краев,
Правителей гордые клики, сокрытые в недрах земли,
И луноподобные лики в недремлющих ртах муравьев.
Эй, гончар! Ты работаешь в поте лица:
Глину месишь, и топчешь, и бьешь без конца.
Если слеп твой рассудок, прислушайся к сердцу:
Ты, возможно, глумишься над прахом отца.
Откуда ты пришел, куда уйдешь, –
Не спрашивай: ответом будет ложь.
В том круге, без конца и без начала,
Ни щели, ни просвета не найдешь.
Лик твой чаши Джамшида прекраснее, кравчий!
Смерть из рук твоих лучше бессмертия, кравчий!
Прах ступней твоих станет очей моих светом.
Ярче тысячи солнц засверкает он, кравчий!
Виночерпий, я с горечью мира знаком.
Дай мне сладость почувствовать под языком.
Погляди: скоро дно обнажится в кувшине.
Жизнь моя уменьшается с каждым глотком.
Что синий небосвод? – На теле поясок.
Джейхун – твоя слеза, ушедшая в песок.
Ад – место, где тебя обдаст жестоким жаром.
А рай – привал, где ты передохнешь часок.
Тайн вечности, мой друг, нам не постичь никак.
Неясен каждый звук, расплывчат каждый знак.
Жизнь – света пелена меж прошлым и грядущим.
Рассеется она – и мы уйдем во мрак.
Мне тоска воздержания не по нутру.
Если впрямь я воскресну таким, как умру, –
Не расстанусь до ночи с подругой и с чашей,
Чтоб и с той, и с другою воспрять поутру.
Качнется свод небесно-голубой
И облаком накроет нас с тобой.
Пей, веселись, ласкай траву ладонью.
Мы станем прахом, чтоб взойти травой.
Нет на свете того, кто б подмял небосвод,
Кто бы пищей земною насытил живот.
Зря кичишься, что вышел из бед невредимым:
Будешь недругом съеден и ты в свой черед.
Все, что тебя неволит и гнетет,
Не сваливай на бедный небосвод.
Он – раб, и то свершает, что Всевышний
Ему велит, а не наоборот.
Творец, создавший бытия изнанку и лицо, смирил
Прыть недруга, с которым я вчера,
как с другом, говорил.
Черпак из тыквы – мне твердят –
быть мусульманином не может.
Но как ты назовешь того, кто эту тыкву сотворил?
На землю в ярости пролей кровь тех,
чья совесть коротка;
Кровь нечестивцев и вралей, что греют жирные бока;
И лицемеров, чьи слова пусты, раскаянье фальшиво.
Но крови девственной лозы не проливай и полглотка.
Как дождевые облака,
Пройдут и радость, и тоска.
Пока ты медлил, жизнь кувшин твой
Опустошила в три глотка.
Я к вину не рискну прикоснуться в шабан.
И в раджаб я себе послабленья не дам.
Ибо месяцы эти во власти Аллаха.
Но уж как я потешу себя в рамадан!
Мне не набрать мгновений, когда я трезв бывал.
Ночь предопределений я спьяну прозевал:
Припав губами к чаше, держа кувшин за горло,
Прижавшись грудью к жбану, я храпака давал.
Доколе будешь низости людской
прислуживать, ничтожный человек,
И, прилипая к пище день-деньской,
как муха, коротать недолгий век?
Уж лучше, не имея ничего, голодным быть,
чем должником извечным.
И лучше кровью сердца своего питаться,
чем жевать чужой чурек.
Хочешь цели достичь – не надейся на помощь людей.
На чужое не зарься, своим равнодушно владей.
Тот, кто прошлым живет или будущим, равен безумцу,
Что из суетных рук выпускает сегодняшний день.
Одна рука – на чаше, другая – на Коране.
То воспеваем небо, то подвергаем брани.
Под этим бирюзовым величественным сводом
Уже мы не гяуры, еще не мусульмане.
О свет очей моих, проснись! Глотнем вина сперва.
Под звуки лютни повторим прекрасные слова.
А после коврик для молитв на пиалу сменяем,
И безразлично станет нам, что принесет молва.
Я приму и шипы, если роз не достанется мне.
Свет с небес не сойдет – я готов размышлять при огне.
Коль Всевышнего я не найду ни в мечети, ни в церкви, –
Веры в сердце моем мне достаточно будет вполне.
Легче в грязных трущобах Аллаха найти,
А в мечети к нему перекрыты пути.
Он – начало всего и конец. Он всесилен:
Покарать меня может, а может спасти.
То сижу в погребке, то ищу мудреца.
Сердце жалко трепещет, как тельце птенца.
Стыдно мне, что я грешник и что – мусульманин.
Есть ли храм, где могу я услышать Творца?
Люби красавиц, пей вино, коль в этом знаешь толк.
Не хочешь – пеплом посыпай небес полночных шелк.
Не трать себя на пустяки и мелкие попреки:
Никто из канувших во тьму – обратно не пришел.
Ни тот, кто мудростью своей смысл просверлил,
как мастер – перл,
Ни тот, кто о Владыке дней судил, над книгами корпел, –
Не объяснили бытия. Поговорили и уснули.
За тайн мерцающую нить никто схватиться не успел.
Продам венец царя, корону и чалму
За флейты нежный звук, ныряющий во тьму.
А ханжеских святош молитвенные четки
За пиалу вина продам я хоть кому.
Отяжелело тело, краски сошли с лица.
Сердце мое истлело, словно у мертвеца.
Кравчий, я пью и каюсь, каюсь и снова пью.
Как ни крути, останусь грешником до конца.
О небесный Ваятель! Ты создал объем Звездной чаши.
Под ней мы, как мухи, снуем.
Согласись: мне орлом не взлететь в поднебесье,
Коль Ты мухой отлил меня в тигле Своем.
Ум рассудку сказал: «Разобраться пора,
Пить грешно или нет». И тогда из шатра,
Из двора, из дворца прозвучало: «Помилуй,
Как не пить, коль Всевышний изрек: “Майсара”?»
И стервятник над костью мне ближе, чем тот,
Кто от подлых людей поощрения ждет.
Лучше корку ячменную грызть до кончины,
Чем подачками пачкать искусанный рот.
Коль ветка вечности взросла из корня радости, мой брат,
Коль эта жизнь тебе тесна, как старый шелковый халат, –
Не полагайся на шатер, что телом временным зовется.
Смотри: секут его ветра и колья хлипкие трещат.
Повеяло дождем издалека.
Тень облака смывает пыль с цветка.
«Пей!» – соловей лепечет желтой розе
И склевывает каплю с лепестка.
Коль чистый Дух, не оскверненный прахом,
Влетит в мое окно рассветным птахом,
Мы выпьем с ним вина. И скажет он:
«И будет день благословлен Аллахом!»
Будь я Творцом, властителем высот,
Испепелил бы старый небосвод.
И натянул бы новый, под которым
Не жалит зависть, злоба не снует.
Если к вечеру ногу баранью достану,
Хлеб и кубок вина, что равняется ману,
И смогу я подругу в трущобы завлечь, –
Вознесусь, как не снилось иному султану.
Я чашей в один ман убью печали слезы,
Двумя – обогащу веселия азы.
Трехкратный дам развод и разуму, и вере,
А, разведясь, женюсь на дочери лозы.
Я – раб вина. Я дивным песням рад.
Улыбка пери мой ласкает взгляд.
Таким меня Ты вылепил, Всевышний.
Но почему ж тогда бросаешь в ад?
Дай мне деву и чашу на самом краю
Луга жизни моей. Уходя, не пролью
Ни вина, ни слезы. Что бы там ни болтали,
Быть мне псом шелудивым, коль я не в раю!
Если путь твой Всевышним начертан давно,
Ты получишь лишь то, что тебе суждено.
Не мечтай о несбыточном. О невозможном
Не моли. Не завись от того, что дано.
Накинет солнце свой аркан на тишину дворов,
И бросит шарик в чашу дня великий Кай-Хосров.
Протри глаза, налей вина, как только крик любовный
К тебе вернется эхом «Пей!», прошив небесный кров.
Творца расспроси, ибо сам я не знаю,
Направлюсь я в ад или в рай, умирая.
Уж лучше в наличных барбат и вино
Возьму, чем в рассрочку – окраины рая.
Очнись, Хайям, беда невелика,
Не майся из-за лишнего глотка.
Не будь греха – зачем тогда прощенье?
А коль простят, о чем твоя тоска?
Я шел дорогой в ад, мостил дорогу к раю.
Я много лет подряд все двери отворяю,
Что в чуждые миры ведут, светясь во мраке.
Но знаю только то, что ничего не знаю.
Покуда не истопчешь всех дорог, не выйдет ничего.
Покуда не омоешь кровью щек, не выйдет ничего.
Покуда, как влюбленный, о себе не позабудешь ты,
Напрасно не взывай к своей судьбе – не выйдет ничего.
Когда вплетутся розы в сумрак серый,
Вели, чтоб нас вином поили в меру.
А россказни о гуриях, о рае
И аде не спеши принять на веру.
Видать, в моем роду случился сбой,
Коль пьянство мне назначено судьбой.
Эй, кравчий! Принеси вина: возможно,
Я перестану быть самим собой.
Для чего суетиться, бороться за власть,
Если вечность разинула алчную пасть.
Что тебе предначертано, то и получишь,
Без Творца даже яблоку вниз не упасть.
Чтобы тело прикрыть, не нужна мне парча.
Для кувшина с вином мне не жалко плеча.
Приглядись: остальное не стоит того, чтоб
Жизнь свою променять на него сгоряча.
От Сатурна – до мрака подземных дорог
Я пространство объял. Как печален итог!
Разум мой развязал все узлы мирозданья.
Узел смерти – увы – развязать он не смог.
Не смыслящий в делах Аллаха, ты – ничто.
Пылинка на ветрах Аллаха, ты – ничто.
Из пустоты возник и в пустоту вернешься.
Вокруг тебя – ничто. И сам ты в нем – ничто.
Жизнь – яд, противоядие – вино.
Из двух кувшинов пить мне суждено.
В одном – отрава, а в другом – лекарство.
А третьего покуда не дано.
Пей вино – и забудешь о тяжкой кручине,
Встретишь недруга, как подобает мужчине.
Трезвость миру вредна, ибо душу людскую
Жалит мыслями о предстоящей кончине.
В этот мир мы приходим единственный раз.
Пир не кончился наш, и азарт не угас.
Предадимся веселью сейчас, а не завтра,
Ибо вечности нету в запасе у нас.
Пир покинули лучшие мира сего.
Остается нам, грешникам, длить торжество.
Говоришь, что вино – это яд? Но смертельней
Бед, что мир уготовил нам, нет ничего.
Ты на земле живешь – то грезя, то грозя.
Но бытие твое – над пропастью стезя.
Она тебе дана на время перехода.
А все, что взял взаймы, присваивать нельзя.
Живя среди ослов, что жаждут править миром,
Уж лучше стать ослом и притвориться сирым.
Не то, пошевелив ослиными мозгами,
Тебя, коль не осел, они сочтут кафиром.
Мир – ночлежка, ветрами продутая, или
Усыпальница пестрая наших идиллий;
Пир, оставшийся смертным от сотни джамшидов,
И могила, где сотни бахрамов почили.
И гора затанцует, коль выпьет вина.
Небывалая сила напитку дана.
Глупый в чаше находит лишь горький осадок,
Мудрецу же – рубины сверкают со дна.
Что – бессмертья залог? Я отвечу: вино.
Быть лекарством и ядом ему суждено.
Обжигает огнем, но людские печали,
Как живая вода, утоляет оно.
Зачем тягаться с горестной судьбой
И заниматься мелочной борьбой?
Все радости, что жизнь тебе дарует,
Ты в мир иной не унесешь с собой.
Коль не хочет Господь быть со мной заодно,
Всем желаньям моим облететь суждено.
Если праведно то, чего Он вожделеет,
Значит, то, чего я вожделею, – грешно.
Ты к вину пристрастился? Так пей с мудрецом
Или с резвым юнцом, что приятен лицом.
Пей нечасто. Пей мало. Пей втайне от прочих,
Чтоб не слыть ни пропойцею, ни гордецом.
Черепок от кувшина прекраснее царства Джамшида.
Слаще пищи Марьям то вино, что смывает обиды.
Звук рассветной отрыжки из чрева гуляки ночного
Благозвучнее песен Адхама и Абу Саида.
В круглой чаше прохладная кровь винограда
Царства Кавуса лучше и трона Кубада.
Благозвучней напева святош лицемерных
Вздох влюбленного – в утренней свежести сада.
Лелея и кляня к тебе спешащий миг,
Ты будущего дня не различаешь лик.
Сегодняшним живи, коль сердце не безумно.
Остаток дней твоих сочтен и невелик.
Вчера над лампой вился мотылек.
Сегодня он сложился и поблек.
Подумал я: «А что с ним будет завтра?..»
Но аромат вина меня отвлек.
Я поклоняться не устану
Красотке, музыке и жбану.
Пусть кровью лоз меня наполнят,
Когда и сам я жбаном стану.
Веселись, ибо все, что любил ты вчера,
Стало пеплом, развеялось ветром вчера.
Небо, горестным просьбам твоим не внимая,
День сегодняшний твой начертало вчера.
Ханжи, которые поют Аллаху лживую хвалу,
Греховней пьяниц, что из рук не выпускают пиалу.
Уж лучше я кувшин с вином на голову свою поставлю,
Пусть даже мне, как петуху, приставят к темени пилу.
Не поминай вчерашних бед,
Пока иных печалей нет.
Мы завтра присоединимся
К тем, что живут семь тысяч лет.
Смерть сердца наши гасит, как небо –
огни. Уходя, мы во тьме остаемся одни.
Даже малую весть мы подать не сумеем
Нашим близким из этой немой западни.
Говорят мне: «Хайям, выбирай: жбан вина или рая просвет».
Но далек ваш безоблачный рай, а вином я сегодня согрет.
Винограда рубиновый шелк слаще ваших посулов, ханжи.
Барабанную дробь хорошо слушать издали – вот мой ответ!
Сердце – малая капля. Она не вольна
Оторваться: ее возвращает волна.
Если суфий – сосуд, что невежества полон,
То его опьяняет и капля одна.
Когда б надежды ветвь у поля на краю
Дала мне плод, – судьбу узрел бы я свою.
Темница бытия мне б не казалась тесной,
Когда бы отыскал я дверь к небытию.
О сердце! Наслажденья каждый миг
Развей над лугом и взрасти цветник.
И выпади ночной росой на листья,
Чтоб ранним утром заблистать на них.
О, если небеса, чья совесть крепко спит,
Дают богатство в дом забывшего про стыд,
А праведнику в долг – засохшую лепешку, –
Мне жаль, что мой плевок до них не долетит!
Я тружусь и страдаю все ночи и дни,
Ты – кичишься плодами своей болтовни.
Стать опорой не могут ни радость, ни горе,
Ибо под небесами не вечны они.
Кувшин, ты в прошлой жизни, что быстро отпылала,
Был пленником покорным кудрей прекрасной Лалы.
А глиняная ручка, изогнутая плавно,
Была рукой, что шею возлюбленной ласкала.
Гони святошу: речь его скучна.
Молитвам лицемерным – грош цена.
А за твои грехи перед Всевышним
Я сам отвечу. Принеси вина!
О рок! Ты хуже рабского ярма,
Коль даришь подлым пышные дома,
А праведных лишаешь корки хлеба.
Осел ты – или выжил из ума?
О, если б небеса, чьи тайны скрыты,
Следили, чтобы волки были сыты,
А овцы целы, – то неужто б души
Достойных оставались без защиты?
Кувшин, что наклоняешь без конца, –
Из глаз царя и сердца мудреца.
А чаша – из багровых щек пропойцы
И нежного девичьего лица.
Когда б из сердца тек ручей, он сто домов бы снес.
И сто селений смыла б кровь моих кипящих слез.
Ресницы – желобки: по ним стекает кровь. Как только
Сомкну их, в мир придет потоп в багровых вспышках гроз.
Для чего ты судьбу понапрасну коришь,
Слезы льешь и с печали снимаешь барыш?
В правой – чашу держа, левой – пери лаская, –
Ты намного счастливей, чем нам говоришь.
Эй, муфтий, нелеп твой судейский наряд!
Я пьян, но трезвее тебя во сто крат.
Я пил кровь лозы, ты – людскую. Неужто
Ты скажешь, что мой кровожаднее взгляд?
По-вашему, безбожник я? Ну что ж,
Мне не впервой ловить рукою нож,
Которым ловкий недруг целит в спину.
Но, кроме злобы, что с него возьмешь?
Червь ничтожный, тебя обжигает свет
Четырех элементов, семи планет.
Собери в закрома хоть все злато мира,
Но исчезнешь – и время сотрет твой след.
Я перлы жарких клятв Тебе не раздавал
И пыль грехов с лица украдкой не смывал.
Но верю, что меня Ты не оставишь, ибо
Я никогда двумя одно не называл.
Как чудесна эта роза, ароматна и сильна.
Но гниения угроза в ней уже заключена.
Если б туча собирала вместо влаги бренный прах,
Кровь блистательных красавиц проливала бы она.
Враг вписал меня в общество еретиков.
Но Всевышний-то знает, что я не таков.
Да и сам я, пришедший в обитель печали,
Знаю, кто я. А домыслы – для дураков.
Сбежав с любимой от невежд, в трущобах среди бела дня
Сидим, свободны от надежд, страх перед будущим гоня.
Мы за вино в залог внесли лохмотья, душу, тело, чтобы
Освободиться от земли, эфира, воздуха, огня.
Один твердит, что я – болтун и расточаю лесть.
Другой приписывает мне язычество и спесь.
А третий – пьянство и гульбу. Что толку спорить с ними,
Коль сам я знаю, кто я есть. И я таков, как есть!
Твердь земную и небо создавший Творец,
Ты тоской напоил миллионы сердец.
Уст рубины и лиц просиявшие луны
Спрятал в землю, сложил в погребальный ларец.
Жестокий небосвод, ты перешел черту:
Сорочку дней моих уносишь в темноту.
Прохладный ветерок ты превращаешь в пламя,
И в пыль – глоток воды, что у меня во рту.
О небосвод, твой гнев, неистовый и бурный,
Смыл тысячи царей под гул громов бравурный.
Когда б ты грудь земли осмелился рассечь,
Тебя бы ослепил рубинов жар пурпурный.
Навек замкнулся круг под чашей небосвода.
Куда ни глянь, мой друг, – все та же несвобода.
И стоит ли, скажи, печалиться впустую,
Что поздно мы пришли и близок час ухода?
Приходим и уходим – наги.
Живем, не думая о благе.
Мы бренны. Наше естество –
Пыль, ветер, искра, капля влаги.
Я пил бы чистое вино, но много лет подряд
В напиток дней моих судьба подмешивает яд.
Кебабом сердца своего кормлюсь. Лепешку доли
Макаю в соль чужих обид, печалей и утрат.
Я ухожу из этой круговерти
Тоски и зла. В печаль мою поверьте.
И пусть над гробом радуется тот,
Кто знает исцеление от смерти.
Я знаю мир: в нем вор сидит на воре;
Мудрец всегда проигрывает в споре
С глупцом; бесчестный честного стыдит;
А капля счастья тонет в море горя.
Жизнь-виночерпий, ты меня обжулишь все равно.
Мне опротивело твое поддельное вино.
Уж лучше выплесну в сердцах его остаток мутный,
Коль настоящего вина отведать не дано!
Кувшин купил я. Он в тоске бубнил мне, вечер коротая:
«Я шахом был. В моей руке сверкала чаша золотая
Затем ли, чтоб средь бела дня или в холодном свете лунном
Презренный пьяница меня сжимал, куражась и болтая?»
Я товар гончара в мастерской изучал.
Но услышал, как, стоя на полке, вскричал
Узкогорлый кувшин средь безмолвных собратьев:
«Кто из нас – продавец, покупатель, гончар?»
Я напился вчера, сокрушаясь о завтрашнем дне.
Узкогорлый кувшин я на камни швырнул в тишине.
И разбитый кувшин прозвенел черепками:
«Когда-то Был подобен тебе я, а ты уподобишься мне».
Что нам яд и нектар, если дни сочтены?
Нишапур или Балх, – если чаши полны?
Много раз после нас превратится на небе
Ломтик месяца в круглую дыню луны.
Пытаясь отдалить конец тропы земной,
Я наклонил кувшин и пил нектар хмельной.
И мне из уст в уста кувшин шепнул: «Послушай,
Я был таким, как ты. Побудь хоть миг со мной».
Я ворона узрел на черепе царя.
Он крылья распростер, надменно говоря:
«Где звон колоколов и гром литавр, властитель?
Где твой закат, скажи, и где твоя заря?»
Приятны взору моему задумчивых красавиц лица.
И к виноградному вину с утра рука моя стремится.
От каждой из земных услад я буду отрезать по дольке,
Пока моя сухая плоть в безмолвный прах не обратится.
Пей, люби и не думай о том,
Что с тобой приключится потом.
Сколько можно о вечном и тленном
Толковать? После нас – хоть потоп!
Если жизнь твоя – ветром взметенная пыль,
Если пышный цветник превращается в гниль, –
Помни: выдумка все, что тебя окружает.
А возможно и так: все, что выдумка – быль.
Тот, кто не ведал про еду и сон,
Был нуждами земными наделен
На время, ибо скоро их отнимут,
Чтоб вновь к истокам возвратился он.
Ты, чьи очи так алчно и хищно горят,
День за днем умножающий рыночный ряд,
Посмотри, что проделало время с другими,
Даже с теми, что лучше тебя во сто крат.
Все, что нам лозой дано, благотворно и желанно.
Обменяю на вино – изреченье из Корана.
Чаша старого вина лучше царства молодого.
И прекрасней всех корон – черепок от горла жбана.
Дух мой борется с телом, чья крепость сильна.
Плоть мою ослабляет отказ от вина.
Все лекарства способствуют хвори, и только
Искрометная влага вина не вредна.
Где тот, кто близок сердцу моему?
Я за вином поведал бы ему,
Как человек, чья плоть из глины горя,
Мелькнул при свете и ушел во тьму.
К чему на сердце умножать рубцы печали,
Над скарбом прошлого дрожать, звеня ключами?
Уж лучше книгу сладких тайн читать с подругой,
Опасной близости конца не замечая.
С весенним птичьим щебетом проснись,
Глотни вина и к лютне прикоснись.
Недолго ты пробудешь в этом мире,
И он не прокричит тебе: «Вернись!»
Резвись, юнец. До срока не старей.
Наполнив чашу, к ней прильни скорей.
Ведь промежуток меж зимой и летом
Уносит жизни тысячи царей.
Кто миру весть принес, что разойдется тьма?
Нет, крупный жемчуг слез рассыпан задарма.
И чашу головы, упавшую в ладони,
Наполнишь ты едва ль – хмельным вином ума.
Когда не пью вина, мне всякая услада
Воистину тошна, как смрадный дух распада.
От всех невзгод одно лекарство есть – вино.
Когда его приму, могу принять и яда.
Вот все, что обретешь в обители о двух
Дверях: больную плоть и обреченный дух.
Блажен лишь тот, кто дверь не отворял входную,
Не напрягал в миру ни зрение, ни слух.
Жить до семидесяти лет – Господь не приведи!
Куда б дорога ни вела, навеселе иди.
Пока из чаши головы не сделали кувшина,
На землю чашу не роняй, кувшин прижми к груди.
Трезвость гасит веселые искры огня.
Пьянство – тут же рассудка лишает меня.
Промежуток меж трезвостью и опьяненьем –
Жизнь. И ей поклоняюсь до смертного дня.
Для чего умножать бесполезное зло?
Нас посеял Творец. Время жатвы пришло.
Скоро ляжем снопами на поле осеннем.
Не горюй: небо сделало все, что могло.
Роз багряные соцветья облетают на ветрах.
Птичка певчая – о лете, ты – о будущих мирах
Все тоскуешь. Вытри слезы, с полной чашей сядь в тени.
Скоро, скоро эти розы наш с тобой засыплют прах.
Вино – напиток юности. Не ты ль
Вчера сминал с подругою ковыль?
Мир одряхлел, но кажется моложе,
Когда глядишь сквозь винную бутыль.
Хоть всю жизнь проведи с небосводом в борьбе,
Но останешься с тем, что дано голытьбе.
Рай твори из вина и зеленой лужайки,
Ибо в мире ином он не светит тебе.
Ты выплыл из невезенья, с надеждой накоротке.
Воссядь на престол веселья и кубок сожми в руке.
Всевышнему безразлично – рабы мы иль бунтари.
А радость твоя мгновенна, как бабочка на цветке.
К чему тебе, чьи закрома пусты,
А платье истрепалось в лоскуты,
Нижайшему уныло подчиняться,
Прислуживать такому же, как ты?
Чтоб задарма тебе не наливали,
Найди вина, иди, куда позвали.
В твоих усах и в бороде моей
Создатель наш нуждается едва ли.
Я гибну, объятый бессонной тоской.
Считаю утраты, теряю покой.
Всевышний, Ты отнял земные услады,
Но беды всегда у меня под рукой.
Разумно ли гнаться за тем, чего нет,
Терзаться: отпустит беда или нет?
Губами прильни к пиале. Неизвестно:
Успеешь ты сделать глоток или нет.
Эй, кравчий, век таков, что мудрость не в цене.
Коль стайка дураков – вверху, а мы – на дне,
Я заплачу за то, что разума лишает.
И, может быть, судьба вдруг улыбнется мне.
Хайям, ты выпил жбан. Развеселись!
На миг кумиром стал – развеселись!
Небытие – итог любых стремлений.
Ты жив и даже пьян. Развеселись!
Коль сам не пьешь, то не шипи на тех,
Кому вино милей других утех.
Ты совершаешь сотни злодеяний.
В сравненье с ними, пить вино – не грех.
Катая рыдания в горле воздетом,
Петух голосит перед каждым рассветом
По ночи, что вычли из жизни недлинной.
А ты еще спишь и не знаешь об этом.
Я упреков невежды всерьез не приму.
Луноликую к сердцу покрепче прижму.
Знай: любовный напиток – мужей исцеляет,
А святошам и евнухам он ни к чему.
Хайям, ты и впрямь бы судьбу насмешил,
Когда бы в печаль окунуться решил.
Пей, лютне внимая, вино из кувшина,
Пока не разбился о камни кувшин.
Если б рока скрижаль мне подвластна была,
Я бы мир начертал без печали и зла.
Но – увы! – я владею не чашей небесной,
А лишь тем, что вмещает моя пиала.
Приходят одни, а другие в безвестность ныряют.
Дверь в тайну – закрыта. Сомненья тебя изнуряют.
Поймать ты не в силах сверкающей нити судьбы.
А жизнь твоя – чаша, которой вино измеряют.
О временном тужить – напрасный труд,
Поскольку все рожденные умрут.
Когда б судьба грешила постоянством,
Мы б ни за что не появились тут.
Тот, кто песком дорог истер свои ступни,
Платил судьбе оброк, растрачивая дни, –
Поверь, про ад и рай узнал едва ли больше,
Чем пьющий кровь лозы в гранатовой тени.
Я пески бороздил и холмы огибал при луне.
Но в скитаньях – увы! – не прибилась удача ко мне.
Лишь когда осушил я превратностей горькую чашу,
Мне случайная радость блеснула монеткой на дне.
Всевышний, коль можешь насытить, – насыть,
Чтоб мне не пришлось у бездушных просить.
А также всю жизнь до беспамятства пьяным
Держи, или мне головы не сносить.
Когда уйдешь, погибну я, меня пожрет беда.
Невзрачной тенью за Тобой я шествую всегда.
Погибли тысячи сердец, когда Ты их покинул.
Вернешься – и сто тысяч душ возьмешь Ты без труда.
Всевышний, я давно у той черты,
Где шаг – и кану в чрево черноты.
Коль жизнь сумел Ты вывести из смерти,
То выведи меня из нищеты.
Был Ты добр, и враги не сломили меня.
Посылал мне припасы, в дороге храня.
Если дашь мне возможность воскреснуть безгрешным,
То бояться не стану я Судного дня.
На знаменитых – зубы точит злоба.
На скрытных – подозренье смотрит в оба.
Чем принимать удары там и сям,
Уж лучше одиноким быть до гроба.
Не заводи друзей и не страшись врагов.
Подобен будь реке меж строгих берегов.
Пусть враг твой – сам Рустам, – без боя не сдавайся.
Пусть друг твой – сам Хотам, – не оставляй долгов.
В чистоте наготы мы возникли из тьмы,
Но затем осквернили тела и умы.
Слезы горечи нас ослепили. Впустую
Разбазарили время и канули мы.
Мы горло жбана рубищем заткнем,
Землей трущоб омоемся. Вздохнем.
И, покопавшись в пепле погребка,
Отыщем жизнь, что потеряли в нем.
Ты розу к себе не приблизишь, пока
Коварных шипов не познает рука.
На гребень взгляни: если зубчики целы,
У милой не тронул он ни волоска.
Я печалюсь, что жизнь протекла безотрадно.
Хлеб мой горек и сух, а дыхание смрадно.
Презираем Всевышним, придавлен грехом,
Я с одышкой тащусь прямо в ад, ну и ладно.
Счастливых – мало. Прочих – большинство.
Гони тоску: уныние мертво.
Когда Творец лепил тебя из глины,
Он не просил согласья твоего.
Из-за спин ты выходишь вперед: «Это – я!»
Дивной роскошью дразнишь народ: «Это – я!»
Ты удачлив. Но смерть, что сидела в засаде,
Незаметно за плечи берет: «Это – я!»
Доверившись жизни, как ветреной крале,
Мы столько отважных сердец потеряли.
Попробуй украсть свою долю, мудрец,
Покуда тебя самого не украли.
Подобно скряге, тайною владей.
Гляди, чтоб не проник в нее злодей.
Ты расставлял силки для Божьих тварей?
Что ж, ожидай того же от людей.
Поклялся я: «Не буду пить пурпурного вина.
Вино – живая кровь лозы, и мне она вредна».
Тогда рассудок произнес: «Ты говоришь серьезно?» –
«Ты веришь клятве? – я сказал. – Не верь, она пьяна!»
Я пью не оттого, что беден я,
Не из боязни сплетен и вранья,
А для веселья. Но коль ты захочешь,
Я брошу пить, прелестница моя!
Я крикнул в сердцах гордецу одному:
«Вино моему не помеха уму!
Затем лишь кувшин я назначил кумиром,
Чтоб не поклоняться себе самому».
Красавицу, свежей, чем розы цветника,
Кувшин с вином, букет держи в руках, пока
Внезапной смерти вихрь, сорвав сорочку плоти,
Не унесет ее, как лепесток цветка.
О пусть прильнут ко мне две гурии в шелках!
Пускай хмельной рубин горит в моих руках!
Я слышал, что Творец раскаянье дарует.
Но этот дар принять я не решусь никак.
Мне говорят: «Тебе нужна
Жена, а не кувшин вина».
Глупцы! Нужна мне и подруга,
И чаша, что полным-полна.
Мой кумир, прикажи, чтоб вина принесли,
Ибо скоро ты будешь валяться в пыли.
Не надейся, беспечный глупец, ты – не злато,
Что зарыли бы в землю и вновь извлекли.
На смертном одре попрошу об одном:
«Омойте мой прах не водой, а вином.
С кувшином и чашею в миг воскрешенья
Меня в погребке вы найдете ночном».
Если явится смерть, чья рука холодна,
И меня, словно птицу, ощиплет она,
Пусть из праха гончар изготовит кувшины:
Может быть, воскресит меня запах вина.
Потратив много лет подряд,
Я рай узрел, я видел ад.
Но содержимое кувшина
Мне интересней во сто крат.
Мой друг, утешься. Стоит ли страдать,
Что обошла земная благодать?
Уж лучше сесть на площади с кувшином
И за игрою рока наблюдать.
Укроти свою жадность. Навеки порви
С миром зла и добра, что взошел на крови.
На ветрах бытия – только шелковый локон
Да кувшин узкогорлый в ладони лови.
Слежу, чтоб мой рассудок не потух,
Молчаньем укрепляю слабый дух.
Покуда есть глаза, язык и уши, –
Клянусь Творцом: я слеп, я нем, я глух.
Давайте сплотимся, иначе едва ли
Мы в винном сосуде утопим печали.
Но утром шепнут нам пустые кувшины:
«Так шумно когда-то и мы пировали».
Один с мольбой глядит на небосвод,
Другой от жизни требует щедрот.
Но час придет – и оба содрогнутся:
Путь истины не этот и не тот.
Сказала роза: «Я – Юсуф над смятым шелком трав.
Мой рот – рубин, и он горит в ярчайшей из оправ».
Я усмехнулся: «Коль Юсуф, то предъяви примету!»
Она ответила: «Смотри, как мой наряд кровав».
Скрижаль судьбы нам говорит: «Не надо
О свете рая и о мраке ада
Витийствовать ни в церкви, ни в мечети,
Ни за вином в тенистых дебрях сада.
О выслушай кроткое слово мое:
Ты – луч, наполняющий светом жилье.
С любовью к Тебе я уйду в эту землю.
С любовью к Тебе прорасту из нее.
Ты столько дней вина не пил и голодал.
Но, может быть, еще застанешь рамадан,
На месяц погляди: близка его кончина.
Он, словно ты, Хайям, поблек и исхудал.
Если знать не дано окончанья пути,
Мне б хоть малую тень на пути обрести.
А не тень – так хотя бы надежду: в грядущем
Тенью дерева стать, чтоб идущих спасти.

Оглавление

  • Саади Ширази Перевод К. Чайкина
  •   Притча
  •   Рассказ
  •   Притча
  •   Продолжение советов царям
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   О сочувствии беднякам
  •   Голод в Дамаске
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Отшельник и череп
  •   О добрых и злых делах и их последствиях
  •   Насильник, упавший в колодезь
  •   Притча
  •   Притча
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Крепость Кизил-Арсалан
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Халиф Аль-Мамун и невольница
  •   Рассказ
  •   Борец и череп
  •   Об отражении врагов средствами искусной политики
  •   О милости к сиротам
  •   Рассказ об Аврааме
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   О Доброте и милосердии
  •   Рассказ
  •   Муравей
  •   О щедрости и великодушии
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Подвижник-скряга
  •   Рассказ о Хатэме Тайском
  •   Рассказ о Йеменском царе и Хатэме
  •   Рассказ о пророке Мохаммеде и дочери Хатэма
  •   Еще о щедрости Хатэма
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Скупой отец и расточитель-сын
  •   Рассказ о ничтожном благодеянии и великой награде
  •   Рассказ
  •   О недостойных милосердия
  •   О милости к недостойным. Рассказ о жене и муже
  •   Рассказ
  •   О самозабвении в любви
  •   Рассказ
  •   Рассказ о владычестве любви
  •   Притча
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Рассказ о победе любви над разумом
  •   Рассказ
  •   Притча
  •   Меджнун
  •   Махмуд и Аяз
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Светляк
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Рассказ о мотыльке и свече
  •   Притча
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Нищий правовед и судья
  •   Рассказ о покаянии царевича
  •   Продавец меда
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Рассказ о подвижнике Мэ’руфе
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   О том, как самодовольные бывают обмануты в надеждах
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Подвижник и вор
  •   Рассказ
  •   Терпеливость мудреца Локмана
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Исфаганский воитель
  •   Ардебильский стрелок
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Ястреб и коршун
  •   Рассказ
  •   Об искренности и лицемерии
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Притча
  •   Рассказ
  •   Притча
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   О преимуществах молчания
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Соловей в клетке
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Пьяный суфий
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   О ком допустима заочная хула
  •   Рассказ
  •   О женщинах добрых и дурных
  •   Рассказ
  •   О воспитании сыновей
  •   О преимуществах уединения во избежание злословия
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Притча
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Сомнатский идол
  •   Старец и юноши
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Рассказ
  •   Иосиф и Зелиха
  •   Рассказ
  • Лао-Цзы Перевод Д.П. Конисси
  • Конфуций Перевод П.С. Попова
  •   Учитель
  •   Правитель
  •   Восемью рядами
  •   Там, где человечность
  •   Гунье Чан
  •   Вот Юн…
  •   Я продолжаю
  •   Учитель редко…
  •   Князь Чудотворный из удела Вэй
  •   Младший
  •   Цзы-чжан
  • Омар Хайям
  •   Переводы Константина Бальмонта
  •   Переводы Марка Ватагина
  •   Переводы Ирины Евсы


  • ..Следующая страница->