Логотип сайта omarhajam.ru
omarhajam.ru

ХАЙЯМИАДА

ОМАР ХАЙЯМ
И ХАЙЯМОВСКИЕ ЧЕТВЕРОСТИШИЯ

З.Н. Ворожейкина



Мы - цель и высшая вершина всей вселенной,
Мы - наилучшая краса юдоли бренной,
Коль мирозданья круг есть некое кольцо,
В нем, без сомнения, мы - камень драгоценный.
(перевод О. Румер)

Омар Хайям занимает первое место в ряду самых известных поэтов Востока, читаемых во всем мире. Миллионы книжечек его стихов, непрестанно переиздающихся в переводах на русский, все европейские и многие восточные языки, вот уже на протяжении столетия не могут насытить книжный рынок. Четверостишия Омара Хайяма - о смысле жизни человека, о незащищенности его перед лицом судьбы и времени, об очаровании мимолетных мгновений радости, - стихи-афоризмы, в которых каждый из читающих находит нечто свое, сокровенное и еще не высказанное, - стали общим духовным достоянием человечества.

Омар Хайям был выдающимся математиком, астрономом и философом своего времени, писавшим, как чуть ли не все образованные люди иранского средневековья, стихи; биографию Хайяма-ученого мы знаем лучше, чем биографию Хайяма-поэта.



* * *



Омар Хайям - полное его имя Гийас ад-Дин Абу-л-Фатх Омар ибн Ибрахим Хайям - родился в 1048 году или несколькими годами раньше, в Нишапуре.

Нишапур, расположенный на востоке Ирана, в древней культурной провинции Хорасан, был, по определению историков, величайшим городом XI века. Обнесенный высокой стеной с башнями, он занимал территорию в сорок квадратных километров; согласно описаниям арабских географов, в нем было не менее пятидесяти больших улиц. Лежащий на оживленных караванных путях, Нишапур был ярмарочным городом для многих, даже отдаленных, провинций Ирана и Средней Азии и для близлежащих стран.

Население Нишапура исчислялось в несколько сот тысяч человек. Значительную его часть составляли ремесленники, объединенные в профессиональные корпорации. В городе было представлено свыше пятидесяти видов ремесла и прикладного искусства, отличавшихся высоким уровнем художественного мастерства. Средоточием общественной жизни города являлись богатые и шумные базары, их было несколько - основных и второстепенных.

Нишапур - один из главных культурных центров Ирана - был знаменит своими библиотеками, с XI века в городе действовали школы среднего и высшего типа - медресе.

В Нишапуре прошли детские и юношеские годы Омара Хайяма.

О семье Омара Хайяма сведений не сохранилось. Литературное имя поэта - Хайям, что означает "палаточник", "палаточный мастер", позволяет высказать предположение, что отец поэта - или его дед - принадлежал к ремесленным кругам. Во всяком случае, семья располагала достаточными средствами, чтобы предоставить сыну возможность многолетней серьезной учебы.

Омар Хайям учился сначала в Нишапурском медресе, имевшем в это время славу аристократического учебного заведения, готовящего крупных чиновников для государственной службы, затем продолжал образование в Балхе и Самарканде.

Он овладел широким кругом точных и естественных наук, развитых в его время: математикой, геометрией, физикой, астрономией; специально изучал философию, теософию, корановедение, историю, правоведение и весь комплекс филологических дисциплин, входящих в понятие средневековой образованности: был начитан в родной поэзии, знал в совершенстве арабский язык и арабскую литературу, владел основами стихосложения. Омар Хайям был искусен в астрологии и врачевании, профессионально изучал теорию музыки.

Он ознакомился с достижениями античной науки - трудами Архимеда, Евклида, Аристотеля, переведенными на арабский язык.

Главным направлением его научных занятий становится математика. В двадцать пять лет он делает свои первые крупные научные открытия. Математический труд "Трактат о доказательствах проблем алгебры и ал-мукабалы", написанный им в Самарканде в шестидесятые годы XI века, приносит Омару Хайяму славу выдающегося ученого. Ему стали оказывать покровительство меценатствующие правители.

До нашего времени дошли интереснейшие сочинения XII века, повествующие о жизненном укладе иранских и среднеазиатских дворов эпохи Омара Хайяма. Одно из этих сочинений - "Собрание редкостей, или Четыре беседы", написанное в 1157 году поэтом Низами Арузи Самарканди, развивает мысль, что именно ученые царедворцы обеспечивают правителю прочность власти и ее великолепие. Трон держится, говорит Низами Арузи, на четырех столпах - четырех категориях придворных, это - дабир (секретарь-письмоводитель), поэт, астролог и врач. "На дабире, - поясняет он, - крепость правления, на поэте - вечная слава, на астрологе - благое устроение дел, на враче - здоровье телесное. И это - четыре тяжких дела и благородных науки из ветвей науки философии: дабирство и поэзия - из ветвей логики, астрология - ветвь математики и медицина - ветвь естествознания".

Правители XI века соперничали между собой в блеске своей свиты, переманивали друг у друга образованных царедворцев, а самые могущественные просто требовали передать к их двору прославившихся ученых и поэтов.

Научная деятельность Омара Хайяма протекала сначала в Бухаре при дворе караханидского принца Хакана Шамс ал-Мулка (1068- 1079). Летописцы XI века отмечают, что бухарский правитель окружил Омара Хайяма почетом и "сажал его рядом с собой на трон".

В 1074 году Омар Хайям был приглашен на службу к царскому двору, к могущественному султану Малик-шаху (1072-1092), в город Исфахан.

1074 год стал знаменательной датой в жизни Омара Хайяма: ею начался двадцатилетний период его особенно плодотворной научной деятельности, блестящей по достигнутым результатам.

Город Исфахан был в это время столицей мощной централизованной сельджукидской державы, простиравшейся от Средиземного моря на западе до границ Китая на востоке, от Главного Кавказского хребта на севере до Персидского залива на юге.

Источники сохранили нам описание Исфахана этого времени. Расположенный в долине в окружении горных цепей, с протекавшей через город полноводной рекой Заендеруд, Исфахан славился замечательно чистым воздухом и обилием прекрасной воды, мягким климатом и пленительной природной панорамой, Крупнейший узел международной караванной торговли, знаменитый центр ремесленного производства, Исфахан всегда был наполнен приезжими купцами, наводнявшими город диковинными товарами и свежими новостями.

Путешественники отзывались об Исфахане с восхищением. Зубчатая городская стена с двенадцатью широкими железными воротами, красивые высокие здания, величественная пятничная мечеть на центральной площади, целые кварталы оживленных базаров, множество караван-сараев со складами товаров и гостиницами для приезжих, журчащие водотоки, ощущение простора и изобилия - таким предстал Исфахан перед Насир-и Хосровом (1004-1072 или 1077), известным поэтом, посетившим город летом 1052 года. "Во всех странах, где говорят по-персидски, - записал Насир-и Хосров в своей "Книге путешествий", - я не видел города красивее, более заселенного и более цветущего, чем Исфахан".

В эпоху султана Малик-шаха город еще расширился, украсился нарядными архитектурными сооружениями. Великолепные сады, разбитые в Исфахане в эти годы, поэты не раз воспевали в стихах. Малик-шах придал своему двору небывалое еще для иранских династий великолепие. Средневековые авторы красочно описывают роскошь дворцового убранства, пышные пиршества и городские празднества, царские забавы и охоты. При дворе Малик-шаха был огромный штат придворных: кравчих, оруженосцев, хранителей одежд, привратников, стражей и большая группа поэтов-панегиристов во главе с одним из самых крупных одописцев XI века - Муиззи (1049 - ум. между 1123 и 1127).

В годы правления султана Малик-шаха Исфахан становится животрепещущим сердцем страны, здесь рождаются и разрабатываются многие важные социально-административные и культурные реформы. Созидательная государственная деятельность и широкие просветительские преобразования, которыми отмечены эти десятилетия, характеризуемые историками как период наивысшего подъема сельджукидского государства, были обязаны не султану Малик-шаху (который вряд ли владел даже элементарной грамотностью), а везиру султана Низам ал-Мулку (1018-1092), выдающемуся политическому деятелю XI века.

Низам ал-Мулк, покровительствовавший развитию науки, открыл в Исфахане, так же как и в других крупнейших городах - Багдаде, Басре, Нишапуре, Балхе, Мерве, Герате, - учебно-научные академии; по имени везира они повсеместно назывались Низамийе. Для исфаханской академии Низам ал-Мулк возвел величественное здание возле самой пятничной мечети и пригласил в Исфахан для преподавания в ней известных ученых из других городов. Исфахан, славящийся ценнейшими собраниями рукописных книг, обладающий прочными культурными традициями (достаточно упомянуть, что значительную часть своей жизни провел в Исфахане в начале XI века Абу Али ибн Сина (980-1037), гениальный Авиценна, читавший лекции в одном из исфаханских медресе), становится при Низам ал-Мулке активно действовавшим научным центром, с влиятельной группой ученых.

Омар Хайям был приглашен султаном Малик-шахом - по настоянию Низам ал-Мулка - для управления дворцовой обсерваторией. Собрав у себя при дворе "лучших астрономов века", как об этом говорят источники, и выделив крупные денежные средства для приобретения самого совершенного оборудования, султан поставил перед Омаром Хайямом задачу - разработать новый календарь.

В Иране и Средней Азии в XI веке существовало одновременно две календарные системы: солнечный домусульманский зороастрийский календарь и лунный, привнесенный арабами вместе с исламизацией населения. Обе календарные системы были несовершенны. Солнечный зороастрийский год насчитывал триста шестьдесят пять дней; поправка на неучитываемые дробные части суток корректировалась только один раз в сто двадцать лет, когда ошибка вырастала уже в целый месяц. Лунный же мусульманский год в 358 дней был совершенно непригоден в практике сельскохозяйственных работ.

В течение пяти лет Омар Хайям вместе с группой астрономов вели научные наблюдения в обсерватории, и к марту 1079 года ими был разработан новый календарь, отличавшийся высокой степенью точности. Этот календарь, получивший название по имени заказавшего его султана "Маликшахово летосчисление", имел в своей основе тридцатитрехлетний период, включавший восемь високосных годов; високосные годы следовали семь раз через четыре года и один раз через пять лет.

Проведенный расчет позволил временную разницу предлагаемого года по сравнению с годом тропическим, исчисляющимся в 365,2422 дня, свести к девятнадцати секундам. Следовательно, календарь, предложенный Омаром Хайямом, был на семь секунд точнее ныне действующего григорианского календаря (разработанного в XVI веке), где годовая ошибка составляет двадцать шесть секунд. Хайямовская календарная реформа с тридцатитрехлетним периодом оценивается современными учеными как замечательное открытие. Однако она не была в свое время доведена до практического внедрения.

В долгие часы работы в обсерватории, которая была одной из лучших в мире в это время, Омар Хайям вел и другие астрономические исследования. На основании многолетних наблюдений за движением небесных тел он составил "Астрономические таблицы Малик-шаха" - "Зинджи Малик-шахи". Эти таблицы были широко распространены на средневековом Востоке; до наших дней они, к сожалению, не сохранились.

Астрономия в эпоху Омара Хайяма была неразрывно связана с астрологией, последняя входила в число средневековых наук, отличавшихся особой практической необходимостью. Астролог проходил основательную подготовку, он должен был хорошо знать в качестве непременных дисциплин, как об этом пишет один из современников Омара Хайяма; геометрию, науку о свойствах чисел, космографию и систему звездных предзнаменований, то есть искусство составления гороскопов, владеть широким кругом специальной литературы.

Омар Хайям входил в ближайшую свиту Малик-шаха, то есть в число его надимов - советчиков, наперсников и компаньонов, и, разумеется, практиковал при царствующей особе как астролог. Слава Омара Хайяма как астролога-прорицателя, наделенного особым даром ясновидения, была очень велика. Еще до появления его в Исфахане при дворе Малик-шаха знали об Омаре Хайяме как о высшем авторитете среди астрологов. Низами Арузи в упомянутом выше сочинении "Собрание редкостей, или Четыре беседы" рассказывает о том, как астрологи Малик-шаха, заподозренные султаном в сознательном искажении звездных предсказаний, умоляли послать кого-нибудь с их гороскопами в Хорасан, "к великому Омару Хайяму, - что он скажет?". Этот довод тотчас убедил султана в честности и компетентности его придворных звездочетов.

Чтобы представить себе Омара Хайяма в роли астролога, приведем один эпизод, изложенный тем же Низами Арузи; эпизод этот, правда, относится к более позднему периоду жизни Хайяма. "Зимою 1114 года в городе Мерве, - рассказывает Низами Арузи в главе "О науке о звездах и о познаниях астролога в этой науке", - султан послал человека к великому ходже Садр ад-дин Мухаммаду ибн Музаффару - да помилует его Аллах! - с поручением: "Скажи ходже имаму Омару, пусть он определит благоприятный момент для выезда на охоту, так, чтобы в эти несколько дней не было ни дождя, ни снега. А ходжа имам Омар общался с ходжой и бывал в его доме. Ходжа послал человека, позвал его и рассказал ему о происшедшем. Омар удалился, два дня потратил на это дело и определил благоприятный момент. Сам отправился к султану и в соответствии с этим определением усадил султана на коня. И когда султан сел на коня и проехал расстояние в один петушиный крик, набежала туча, и налетел ветер, и поднялся снежный вихрь. Все засмеялись, и султан хотел уже повернуть. Ходжа имам Омар сказал: "Пусть султан успокоит сердце: туча сейчас разойдется и в эти пять дней не будет никакой влаги". Султан поехал дальше, и туча рассеялась, и в эти пять дней не было никакой влаги, и никто не видел ни облачка".

Запечатленный случай из жизни Омара Хайяма показывает, что он владел знаниями по метеорологии. Как все искусные астрологи, он должен был быть и тончайшим психологом. Рассказ Низами Арузи для нас весьма ценен, так как это - одно из немногих воспоминаний, принадлежащих человеку, лично знавшему Хайяма. Замечательны слова Низами Арузи, предваряющие эпизод с удачным предсказанием: "Хотя я был свидетелем предсказаний Доказательства Истины Омара, однако в нем самом я не видел никакой веры в предсказания по звездам. И среди великих людей никого не видел и не слышал, кто бы доверял предсказаниям". Низами Арузи, придворный поэт, сам нередко выступавший как астролог, заключает приведенный рассказ следующим трезвым суждением: "Хотя предсказание по звездам - признанное искусство, уповать на него не следует, А астрологу надлежит далеко в этой вере не идти и каждое предсказание, кое он делает, поручать судьбе".

В Исфахане, при дворе Малик-шаха, Омар Хайям продолжает занятия математикой. В конце 1677 года он завершает геометрический труд "Трактат об истолковании трудных положений Евклида". Математические сочинения Омара Хайяма - их сохранилось до наших дней два (первое мы упоминали выше - алгебраический трактат, написанный еще в шестидесятые годы) - содержали теоретические выводы чрезвычайной важности. Впервые в истории математических дисциплин Хайям дал полную классификацию всех видов уравнений - линейных, квадратных и кубических (всего двадцать пять видов) и разработал систематическую теорию решения кубических уравнений. Именно Омару Хайяму принадлежит заслуга первой постановки вопроса о связях геометрии с алгеброй. Хайям обосновал теорию геометрического решения алгебраических уравнений, что подводило математическую науку к идее переменных величин. Книги Омара Хайяма долгие века оставались неизвестными европейским ученым, создателям новой высшей алгебры, и они были вынуждены заново пройти долгий и нелегкий путь, который за пять - шесть веков до них уже проложил Омар Хайям.

Еще один математический труд Хайяма - "Трудности арифметики" (содержание этой своей ранней работы, не дошедшей до нашего времени, Хайям излагает в алгебраическом трактате) - был посвящен методу извлечения корней любой степени из целых чисел; в основе этого метода Хайяма лежала формула, получившая впоследствии название бинома Ньютона. Также только по ссылкам, имеющимся в сочинениях Хайяма, известно, что его перу принадлежал оригинальный трактат, разрабатывающий математическую теорию музыки.

Предоставим право специалистам, изучившим упомянутые трактаты, высказать свое мнение о месте Омара Хайяма в истории математической науки: "Мы видим, что Хайяму принадлежит приоритет во многих выдающихся математических открытиях, представляющих собой существенные шаги в деле подготовки таких открытий первостепенной математической и философской важности, как открытие переменной величины и открытие неевклидовой геометрии".

В этот исфаханский период Омар Хайям занимался также и проблемами философии, с особой тщательностью изучая огромное научное наследие Авиценны. Одно из философских сочинений Авиценны - "Обращение", посвященное некоторым вопросам учения перипатетиков, Омар Хайям перевел с арабского на язык фарси, проявив тем самым своего рода новаторство: роль языка науки. играл в это время исключительно язык арабский. Известно, что изучал Хайям также и сочинения прославленного арабского поэта-философа Абу-л- Ала ал-Маарри (973-1057).

К 1080 году относится первый философский труд Омара Хайяма - "Трактат о бытии и долженствовании". Трактат был написан в ответ на письмо имама и судьи Фарса, одной из южных провинций Ирана. Судья предлагал "царю философов Запада и Востока Абу-л-Фатху ибн Ибрахиму Хайяму" объяснить, как он понимает мудрость аллаха в сотворении мира и в сотворении человека и признает ли необходимость молитв. Это обращение к Хайяму идеолога ислама было вызвано распространившимися уже в это время антиисламскими высказываниями авторитетного ученого. Письмо имело своей целью побудить Омара Хайяма выступить с открытым признанием основных религиозных положений ислама.

В ответном трактате Омар Харям, заявив себя учеником и последователем Авиценны, высказал свои суждения с философских позиций восточного аристотелианства. Признавая существование бога как первопричины всего сущего, Хайям утверждал, однако, что конкретный порядок явлений - не есть результат божественной мудрости, а определяется в каждом частном случае законами самой природы.

Взгляды Хайяма, заметно расходившиеся с официальной мусульманской догматикой, были изложены в трактате сдержанно и конспективно, эзоповым языком недомолвок и иносказаний. Несравненно более смело, нередко вызывающе дерзко, эти антиисламские настроения ученого находили выражение в его стихах.



* * *



Стихи Омара Хайяма... Средневековые авторы именуют Хайяма ученым, прилагая к его имени почетную научную титулатуру: Ученейший муж века, Доказательство Истины, Знаток греческой науки, Царь философов Запада и Востока, Имам Хорасана, хаким, - и ни один из ранних авторов не называет Омара Хайяма поэтом. Это не должно удивлять нас. Социальным статусом Хайяма был статус ученого, именно в этом качестве он состоял на придворной, затем на городской службе. Поэт же, согласно средневековым представлениям, был прежде всего придворный профессиональный панегирист, мастер восхвалительной оды, либо творец крупных поэтических произведений - эпических и романических поэм, опять-таки создаваемых по заказу правящих особ, либо, наконец, религиозный деятель, облачавший свои проповеди в поэтическую форму.

О том, что Омар Хайям писал стихи, мы находим свидетельства в ранних источниках. Младший современник Хайяма историк Абу-л-Хасан Бейхаки (1106-1174), также арабоязычный историк Джамал аддин Йусуф Кифти (1172-1231), арабоязычный теолог Абу Бакр Наджм ад-дин Рази (ум. 1256) упоминают об арабских стихах Хайяма и его четверостишиях на языке фарси. Сочинения этих авторов и донесли до нас самые ранние образцы поэтического творчества Омара Хайяма, сопровождаемые недвусмысленными характеристиками, как стихи вольнодумные, противоречащие важным установлениям ислама. Так, Наджм ад-дин Рази, сокрушаясь о заблуждениях Хайяма, отмеченного, по его словам, "талантом, мудростью, остроумием и познаниями", приводит следующие его четверостишия как пример крайней степени порочных заблуждений:

Приход наш и уход загадочны, - их цели
Все мудрецы земли осмыслить не сумели,
Где круга этого начало, где конец,
Откуда мы пришли, куда уйдем отселе?
(перевод О. Румер)

Жизнь сотворивши, смерть ты создал вслед за тем,
Назначил гибель ты своим созданьям всем.
Ты плохо их слепил, так кто тому виною?
А если хорошо, ломаешь их зачем?
(перевод О. Румер)

Омар Хайям писал стихи только в одной форме персидско-таджикской классической поэзии - в виде четверостиший - рубаи. Философская лирика и гедоника были основным содержанием его стихотворений.

Доминирующая идея Хайяма-поэта - возвеличение достоинства человеческой личности, утверждение за каждым живущим на земле права на радость бытия - позволяет причислить Омара Хайяма к величайшим гуманистам прошлого.

Каждая человеческая жизнь - ценность, рожденный должен получить свою меру счастья, говорит поэт. И не в виде туманных перспектив вечного загробного блаженства, не в мистической нирване постижения божественной истины, а по-земному, сей день, в усладах здорового физического естества и увеселении духа.

Почувствуем радость в самом ощущении жизни, говорит поэт, пусть она и не всегда идет по нашему желанию:

Встанем утром и руки друг другу пожмем,
На минуту забудем о горе своем,
С наслажденьем вдохнем этот утренний воздух,
Полной грудью, пока еще дышим, вздохнем!
(перевод Г. Плисецкий)

Упоение жизнью! Воображение поэта рисует чаще всего такую картину земного рая: лужайка, берег ручья, нежная красавица, звуки лютни и чаша вина, когда уже неясно, что ярче - рубины губ подруги или расплавленный рубин вина, что пьянит - прелесть возлюбленной или волшебный сок виноградных лоз? "И да буду я презреннее собаки, - восклицает поэт в одном из рубаи, - если в этот миг я вспомню о рае!" Это тема многих четверостиший:

Блажен, кто на ковре сверкающего луга,
Пред кознями небес не ведая испуга,
Потягивает сок благословенных лоз
И гладит бережно душистый локон друга.
(перевод О. Румер)

Нежным женским лицом и зеленой травой
Буду я наслаждаться, покуда живой.
Пил вино, пью вино и, наверное, буду
Пить вино до минуты своей роковой!
(перевод Г. Плисецкий)

Другая сцена увеселения: кабак - "храм вина", кружок близких друзей, щедрый виночерпий, не дающий пустовать чашам, и доверительная беседа за глотком вина:

Увы, от мудрости нет в нашей жизни прока,
И только круглые глупцы - любимцы рока.
Чтоб ласковей ко мне был рок, подай сюда
Кувшин мутящего нам ум хмельного сока!
(перевод О. Румер)

А иной раз поэт - один на один с вином - самым верным наперсником, который (только он!) никогда не изменит и не покинет:

Виночерпий, бездонный кувшин приготовь!
Пусть без устали хлещет из горлышка кровь.
Эта влага мне стала единственным другом,
Ибо все изменили - и друг, и любовь.
(перевод Г. Плисецкий)

Центральный компонент этой гедонической поэзии - вино. Хайямовский образ вина - образ сложный и многомерный, Это и реальный хмельной напиток - средство отстранения от мирских забот и печалей. Легкое опьянение при этом прославляется как особое состояние просветленности разума:

Трезвый, я замыкаюсь, как в панцире краб,
Напиваясь, я делаюсь разумом слаб.
Есть мгновенье меж трезвостью и опьяненьем.
Это - высшая правда, и я - ее раб!
(перевод Г. Плисецкий)

В вине - взлет души, сбросившей тягостные узы запретов и условностей:

Лучше сердце обрадовать чашей вина,
Чем скорбеть и былые хвалить времена.
Трезвый ум налагает на душу оковы.
Опьянев, разрывает оковы она.
(перевод Г. Плисецкий)

Но чаще образ вина в хайямовских четверостишиях следует понимать расширительно, как олицетворение всех простых и доступных земных утех.

За этими "винными" стихами - не беспечное эпикурейство, воспевание чувственных наслаждений, а целая философская система поэта-ученого. В условиях господства мусульманской догматики, проповедовавшей ограничение человеческих потребностей, воздержание от мирских благ, хайямовские призывы к винопитию, запретному для мусульман, были прямым вызовом религиозной морали, протестом против физического и духовного закрепощения человека.

Дразня ханжей и святош, Омар Хайям остроумен, задорен, дерзок до крайности:

Брось молиться, неси нам вина, богомол,
Разобьем свою добрую славу об пол.
Все равно ты судьбу за подол не ухватишь -
Ухвати хоть красавицу за подол!
(перевод Г. Плисецкий)

В жизни трезвым я не был, и к богу на суд
В Судный день меня пьяного принесут!
До зари я лобзаю заздравную чашу,
Обнимаю за шею любезный сосуд.
(перевод Г. Плисецкий)

Поэт бесконечно изобретателен в создании образов опьянения, эпатирующих ревнителей показного благочестия:

Напоите меня, чтоб уже не пилось.
Чтоб рубиновым цветом лицо налилось!
После смерти - вином мое тело омойте,
А носилки для гроба сплетите из лоз.
(перевод Г. Плисецкий)

Вино! Любимое, чей облик так пригож!
Тебя я буду пить, а ты мой стыд умножь!
Я выпью столько, что, меня увидев, спросят:
"Кувшин вина, скажи, откуда ты идешь?"
(перевод А. Старостин)

Вокруг одного из самых бунтарских рубаи Омара Хайяма была создана легенда, она передается в персидско-таджикской литературной традиции как факт биографии поэта, Однажды Омар Хайям. сидя с друзьями вокруг кувшина с вином, читал стихи, Когда он прочел одно из своих богохульных рубаи, налетевший внезапно порыв ветра опрокинул кувшин, и собутыльники лишились вина. Раздосадованный Хайям тут же сложил экспромт:

Кувшин с вином душистым мне ты разбил, господь!
Дверь радости и счастья мне ты закрыл, господь!
Ты по земле, о боже, мое разлил вино...
Карай меня! Но пьяным не ты ли был, господь?
(перевод Л. Некора)

Бог, гласит легенда, не стерпел подобного святотатства - и лицо поэта почернело. Но и знамение божьего гнева не утихомирило Хайяма, он произносит новый экспромт:

На свете можно ли безгрешного найти?
Нам всем заказаны безгрешные пути.
Мы худо действуем, а ты нас злом караешь;
Меж нами и тобой различья нет почти.
(перевод О. Румер)

Хайям вышел в этом споре победителем: устыдил творца и лицо его обрело прежний вид.

Легенда возникла не на пустом месте. Во многих хайямовских четверостишиях звучит откровенное издевательство над самыми основными положениями мусульманского вероучения.

Шариат - свод мусульманских законов - предписывал строго соблюдать пост в течение "священного месяца" рамазана: с момента восхода солнца до заката не брать в рот ни крошки пищи и ни глотка воды. Поэт заявляет, что, полный желания неукоснительно соблюсти этот обряд благочестия, он постарается так напиться в конце шабана - предшествующего месяца, чтобы беспробудно проспать весь рамазан. Или: поэт горит желанием вести предписываемую шариатом "священную войну" с врагами ислама и пролить их кровь: ведь вино - враг веры и в Хайяме никогда не найдет утоления жажда истребления этого врага, он всласть упьется его кровью!

Насмехается поэт и над явной логической несообразностью мусульманского учения о рае. Если праведникам - за отказ от земных чувственных удовольствий - будут наградой все услады эдема с его зелеными кущами, дивным источником, девами-гуриями, песнопениями и сладким питием, то так ли уж мы погрешим против творца, если на земле, готовя себя к небесному бытию, не вкусим того же?

Нам с гуриями рай сулят на свете том
И чаши, полные пурпуровым вином.
Красавиц и вина бежать на свете этом
Разумно ль, если к ним мы все равно придем?
(перевод О. Румер)

Поэт готов отдать все обещаемые ему блаженства рая (да и будет ли он?) за простую "наличность" земной благодати: нет ли кого, спрашивает поэт, желающего совершить такую сделку? - я то в проигрыше не буду!

Бесконечно варьирующаяся в хайямовских четверостишиях тема земных удовольствий имела один общий философский исток - неверие в загробную жизнь. Призыв "лови мгновение!", то есть "осознай цену времени!", звучит в целой серии стихотворных афоризмов:

Жизнь - мираж. Тем не менее - радостным будь.
В страсти и в опьянении - радостным будь.
Ты мгновение жил - и тебя уже нету.
Но хотя бы мгновение - радостным будь!
(перевод Г. Плисецкий)

Дай мне влаги хмельной, укрепляющей дух,
Пусть я пьяным напился и взор мой потух -
Дай мне чашу вина! Ибо мир этот - сказка,
Ибо жизнь - словно ветер, а мы - словно пух...
(перевод Г. Плисецкий)

Прочь мысли все о том, что мало дал мне свет
И нужно ли бежать за наслажденьем вслед?
Подай вина, саки! Скорей, ведь я не знаю,
Успею ль, что вдохнул, я выдохнуть иль нет.
(перевод О. Румер)

Поэт ощущает реальность лишь одного - переживаемого - мгновения, и одного - сегодняшнего - дня. В основе этого ощущения осознанный Хайямом трагизм быстротечности и невозвратимости жизни, незаметно истекающей с каждым мигом, "как меж пальцев песок". И поэт снова и снова утверждает беспредельную самоценность этой "данной напрокат" жизни, малой меры времени, отпущенной человеку, рядом с которой богатство и власть - ничто:

Хорошо, если платье твое без прорех.
И о хлебе насущном подумать не грех.
А всего остального и даром не надо -
Жизнь дороже богатства и почестей всех.
(перевод Г. Плисецкий)

В центр своей философской системы Хайям-поэт поставил мыслящего человека, чуждого любым иллюзиям и все же умеющего радоваться жизни, человека земного, со всеми его сложностями и противоречиями:

Мы источник веселья - и скорби рудник.
Мы вместилище скверны - и чистый родник.
Человек, словно в зеркале мир - многолик.
Он ничтожен - и он же безмерно велик!
(перевод Г. Плисецкий)



* * *



Время, когда творил Омар Хайям, исследователи называют золотым веком классической персидско-таджикской литературы.

Поэзия на языке фарси-дари (этим термином, более точным, чем "новоперсидский", специалисты обозначают язык общей персидско- таджикской письменной культуры классического периода) развивалась в XI веке на обширной территории - в Средней Азии, Иране, Закавказье, в Северной Индии.

Зародившись в начале IX века, когда арабский язык утратил свои позиции обязательного государственного языка для неарабского населения Средней Азии и Ирана, поэзия на фарси-дари в короткий исторический срок достигла поразительного расцвета. В сложном синтезе арабоязычных литературных канонов и доисламских древнеиранских традиций складывается персидско-таджикское поэтическое искусство. Эпоха порождает литературных гениев - они и олицетворили два главных направления в развитии литературного процесса: лирическое, ведущее свое начало от Рудаки (ум. 940), и эпическое, вершиной которого было творчество Фирдоуси (934 - ум. между 1020-1030). Уже в Х веке кристаллизуется эстетическая концепция персидско-таджикской поэтической культуры.

Ее отличительными чертами в эти первые века существования были: жизнерадостный тон, яркая праздничность образов, простота и ясность поэтической идеи, развитие любовно-эротической лирики и панегирической словесной живописи, популярность повествовательных и дидактических жанров.

Интересная попытка дать развернутую характеристику стиля персидско-таджикской поэзии IХ-Х веков сделана в книге М.Н. Османова "Стиль персидско-таджикской поэзии IХ -Х вв." (М., 1974). Устанавливая тип поэзии этого периода как пересоздающий, а метод - реалистический, исследователь выделяет такие важные признаки стиля, как преобладание монументализма над миниатюрностью и орнаментальностью, движение от динамики к статике, перевес субъективного над объективным, равное развитие как функциональности, так и зрительности в системе образных средств, усиление позиций условности и создание набора поэтических символов. Эстетический анализ текстов позволяет исследователю сделать и такие тонкие наблюдения, как преобладание симметрии в структуре текстов малых масштабов, асимметрии - в текстах больших масштабов, широкое распространение оппозиций. Весьма важный для характеристики стиля вопрос о соотношении общего и единичного решается применительно к изучаемой поэзии следующим образом: при безраздельном господстве общего в панегирике, элементы единичного в любовной лирике и преобладание единичного в пейзаже.

Особо следует отметить как ведущую черту литературной эпохи высочайший уровень техники версификации.

Классическая персидско-таджикская поэзия развивалась на основе квантитативной просодии (чередование долгих и кратких гласных звуков, организованных в трех- и четырехслоговые стопы), с двумя основными способами рифмовки: моноримом в лирике, в поэзии малых форм, и парной рифмой - в произведениях эпических. Рифма часто усиливалась и усложнялась редифом - сквозным повтором слова или группы слов, следующих после рифмы. Единицей стиха стал бейт - двустишие; одним из важнейших требований, сформулированных раннеклассической теорией литературы, была логическая замкнутость и художественная самоценность каждого двустишия в стихотворном произведении.

В лирике, в малых поэтических текстах, с Х века определился следующий набор стиховых форм. Касыда - монорим с первым парнорифмующимся бейтом - матла, размером от 20 до 180 двустиший, - торжественная ода, парадное стихотворение; кыта - укороченная касыда, без матла, от 2 до 40 бейтов, с широким кругом тем; газель - легкое напевное любовно-лирическое стихотворение, повторяющее рифмовку касыды, но короткое - в 7-12 двустиший; рубаи - четверостишие. Эти четыре основные стиховые формы поэты изредка дополняли еще двумя: строфической разновидностью касыды - тарджибандом и единичным бейтом, заключающим краткую поэтическую сентенцию, - фардом.

Ранние классики персидско-таджикской литературы - Рудаки, Фаррухи (ум. 1037}, Унсури (960-1040), Манучехри (1000-1041), Насир-и Хосров и другие уже в Х - первой половине ХI века создали высокие художественные эталоны этих жанровых форм, однако все перечисленные малые лирические жанры продолжали свое интенсивное развитие. Принято считать, что самым блестящим мастером классической касыды стал поэт XII века Анвари (ум. 1180 или 1188); газель завершила генезис своего жанрового становления еще позже - в поэзии Саади (ум. 1292) и Хафиза (ум. 1389). Рубаи - четверостишие - достигло пика своего развития в творчестве Омара Хайяма.

Рубаи занимает особое место в системе жанров персидско-таджикской классики. Если касыда, газель и кыта перешли в поэзию на фарси-дари из арабской литературы (вспомним о длительном периоде арабоязычного поэтического творчества неарабских народов Средней Азии и Ирана и о долгих веках литературного двуязычия!), то рубаи пришло в письменную поэзию из исконно иранского песенного фольклора.

Первым, кто ввел четверостишие в письменную поэзию на фарсидари, был Рудакн; в его литературном наследии, сохранившемся лишь в малой части, мы находим несколько десятков рубаи. К середине XI века стиховая форма рубаи широко распространилась в поэзии суфизма - религиозно-мистического течения, направленного против ортодоксального ислама и выражавшего идеологию городского населения. Доходчивая эмоциональная форма четверостишия была искусно использована суфиями в их религиозно-дидактических обращениях к широким слоям населения. Так, собрание стихотворений Баба Тахира (1000-1055) насчитывает около четырехсот четверостиший, шейху Абу Саиду Абу-л-Хайру (967-1049) приписывается свыше семисот рубаи.

Вместе с тем в творчестве светских поэтов этого времени рубаи продолжает оставаться еще редкой стиховой формой. Мало писали четверостиший крупнейшие лирики первой половины XI века, судя по сохранившимся текстам их диванов: у Унсури мы видим двадцать рубаи, у Фаррухи - тридцать пять, в диване Манучехри четверостиший всего семь.

Можно предположить, что в глазах литературных предшественников Омара Хайяма рубаи продолжало оставаться малопрестижным видом стихотворения, изящным летучим речением, своего рода литературной безделкой. Четверостишия, несомненно, создавались и широко бытовали в изустной форме, но, не поднявшись еще до ранга высокой литературы, редко фиксировались в диванах. В традиционной структуре дивана каждой из жанровых форм было отведено свое место, - рубаи всегда помещались в конце дивана.

Одним из первых авторов, кто ввел рубаи в состав придворной панегирической поэзии, был Муиззи Нишапури - поэт, служивший в одно время с Хайямом при дворе Малик-шаха.

Непритязательный любовно-лирический куплет, каким рубаи вошло в письменную литературу в Х веке, усложненный религиозно-мистической символикой в творчестве суфиев, персидско-таджикское четверостишие трансформировалось гением Омара Хайяма в блистательный жанр философско-афористической, эпиграмматической поэзии. Лапидарная форма рубаи - двухбейтового стихотворения, текст которого не превышает 48-50 слогов, - обрела в творчестве Омара Хайяма удивительную емкость. В изящных кубиках хайямовских рубаи спрессована мощная художественная энергия. В строках его, как в зерне, заключены глубокие философские рассуждения. Многие из четверостиший построены как маленькая драма: коллизия в экспозиции - кульминация - развязка.

Добавим к сказанному, что все персидско-таджикские рубаи пишутся единым стихотворным размером (имеющим варианты), приведем его основную схему: Д-Д-К/К-Д-Д-К/К-Д-Д-К/К-Д-Д ТО то есть: долгий - долгий - краткий и т. д. Этот ритмический рисунок, отсутствующий в арабской просодии, применяется в персидско-таджикской поэзии исключительно для рубаи. Обязательная схема рифмовки а-а-б-а: соответственно этой рифмовке классическое четверостишие строится по принципу логического трехчлена; разновидность рифмовки а-а-а-а почитается менее искусной.

В литературном бытовании - при устном исполнении (рубаи пелись одно за другим, разделяемые паузой) или при объединении в сборники - проявлялось еще одно свойство этого вида стихотворения: четверостишия звучат как строфы одной песни - поэтические идеи и образы получают развитие от куплета к куплету, иногда, контрастируя, они образуют парадоксы. В контексте произвольно подбираемых циклов умножается художественная информативность каждого из рубаи.



* * *



Четверостишия гедонического характера, о которых мы говорили выше, были созданы Омаром Хайямом, по предположению его биографов, в Исфахане, в пору расцвета его научного творчества и жизненного благополучия.

Двадцатилетний относительно спокойный период жизни Омара Хайяма при дворе Малик-шаха оборвался в конце 1092 года, когда при невыясненных обстоятельствах скончался султан Малик-шах; за месяц до этого был убит Низам ал-Мулк. Смерть этих двух покровителей Омара Хайяма средневековые источники приписывали исмаилитам.

Исфахан - наряду с Реем - был в это время одним из главных центров исмаилизма - религиозного антифеодального течения в мусульманских странах. В конце XI века исмаилиты развернули активную террористическую деятельность против господствовавшей тюркской феодальной знати. Хасан ас-Саббах (1054-1124)-вождь и идеолог исмаилитского движения в Иране, с юных лет был тесно связан с Исфаханом. Источники засвидетельствовали посещение Исфахана Хасан ас-Саббахом в мае 1081 года. Таинственны и страшны рассказы о жизни Исфахана в это время, когда развернули свою деятельность исмаилиты (в Европе их называли ассасинами), с их тактикой мистификаций, переодевания и перевоплощений, заманивания жертв, тайных убийств и хитроумных ловушек. Так, Низам ал-Мулк, как повествуют источники, был зарезан исмаилитом, проникшим к нему под личиной дервиша - странствующего мусульманского монаха, а Малик-шах тайно отравлен.

В начале девяностых годов исмаилиты подожгли исфаханскую пятничную мечеть, пожар уничтожил хранящуюся при мечети библиотеку.

После смерти Малик-шаха исмаилиты терроризировали исфаханскую знать. Страх перед тайными убийцами, наводнившими город, порождал подозрения, доносы и расправы.

Положение Омара Хайяма при дворе Туркан-хатун, вдовы Малик-шаха, ставшей фактической правительницей, пошатнулось. Туркан- хатун, не жаловавшая Низам ал-Мулка, не испытывала доверия и к близким к нему людям. Омар Хайям продолжал еще некоторое время работать в обсерватории, однако уже не получал ни поддержки, ни прежнего содержания. Одновременно он исполнял при Туркан-хатун обязанности астролога и врача. Хрестоматийным стал рассказ об эпизоде, связанном с полным крушением придворной карьеры Омара Хайяма, - некоторые биографы относят его к 1097 году. Болел ветряной оспой младший сын Малик-шаха Санджар, и лечивший его Омар Хайям имел неосторожность высказать сомнение в жизнеспособности одиннадцатилетнего мальчика. Слова, сказанные везиру, были подслушаны слугой и доведены до ушей больного наследника. Санджар, ставший впоследствии султаном, правившим сельджукидским государством с 1118 по 1157 год, на всю жизнь затаил неприязнь к Омару Хайяму.

Исфахан после смерти Малик-шаха вскоре потерял свое положение царской резиденции и главного научного центра, обсерватория пришла в запустение и была закрыта, столица вновь была перенесена в Хорасан, в город Мерв.

Омар Хайям навсегда оставляет двор и возвращается в Нишапур.

В Нишапуре Омар Хайям прожил до последних дней жизни, лишь по временам покидая его для посещения Бухары или Балха и еще раз - ради длительного путешествия - паломничества в Мекку к мусульманским святыням. Хайям вел преподавание в Нишапурском медресе, имел небольшой круг близких учеников, изредка принимал искавших встречи с ним ученых и философов, участвовал в научных диспутах. Продолжая исследования в области точных наук, он пишет в эти годы физический трактат "Об искусстве определения количества золота и серебра в сплавах из них". Трактат этот, как его оценивают специалисты в наши дни, имел для своего времени большое научное и практическое значение.

К Хайяму, как к искусному астрологу, продолжают время от времени обращаться местные вельможи и даже султан - именно в этот период, зимою 1114 года в Мерве, и имел место описанный Низами Арузи эпизод точного метеорологического прогноза Хайяма. Садр ад-дин Мухаммад ибн Музаффар, обратившийся к Хайяму от имени султана с просьбой выбрать благоприятный день для выезда на охоту, был внуком Низам ал-Мулка, великим везиром султана Санджара.

Сохранились свидетельства всего двух человек, лично знавших Омара Хайяма. Оба они - его младшие современники: писатель и поэт Низами Арузи Самарканди (род. в девяностые годы XI века) и историк Абу-л-Хасан Али-Бейхаки. Встречи, о которых упоминают эти известные авторы XII века, относятся к Нишапурскому периоду жизни Хайяма, к годам его старости. Низами Арузи близко общался с Хайямом и причислял себя к его ученикам и восторженным последователям. Вспоминая о встречах в Балхе в 1112-1114 годах, Низами Арузи с величайшим пиететом именует Хайяма титулом "Доказательство Истины", тем более почетным, что именно этим ученым прозванием был награжден средневековыми авторами Авиценна.

Абу-л-Хасан Али Бейхаки, хорасанец по происхождению, вспоминает, как подростком он впервые увидел Омара Хайяма. Называя его уважительно "имам", то есть "духовный вождь", Бейхаки пишет: "Я вошел к имаму Омару Хайяму для службы ему в 1113 году, и он, милосердие Аллаха над ним, попросил меня истолковать одно из эпических двустиший... затем он спросил меня о видах линий дуг. Я сказал: видов линий дуг четыре, среди них окружность круга и дуга больше полукруга".

Бейхаки упоминает ниже о резкости Омара Хайяма и его замкнутости, а также с восхищением говорит о нем как о человеке, обладающем феноменальной памятью и необычайно широкой научной эрудицией. Вот один из этих коротких рассказов Бейхаки: "Однажды в Исфахане он внимательно прочел одну книгу семь раз подряд и запомнил ее наизусть, а возвратившись в Нишапур, он продиктовал ее, и, когда сравнили это с подлинником, между ними не нашли большой разницы". По-видимому, именно такие отзывы об Омаре Хайяме были распространены в XII веке. Любопытно и еще одно суждение современников о Хайяме, нашедшее отражение у Бейхаки: "Он был скуп в сочинении книг и преподавании".

В этом кратком высказывании - трагическая коллизия научной судьбы Омара Хайяма - выдающегося ученого средневековья. Свои блестящие знания, намного опередившие его эпоху, замечательный мыслитель Востока лишь в малой доле смог изложить в сочинениях и передать ученикам. Чтобы судить о том, сколь нелегка была вообще участь средневекового ученого, мы располагаем свидетельством самого Омара Хайяма. В предисловии к алгебраическому трактату, написанному еще в молодые годы, Хайям отдает горькую дань памяти погибших на его глазах светочей мысли и говорит о почти неизбежной альтернативе, стоящей перед ученым его времени: либо путь нечестного приспособления, либо путь поругания. Приведем доподлинные слова Омара Хайяма: "Я не мог подобающим образом ни приложить моих стараний к работе подобного рода, ни посвятить ей длительного размышления, так как мне сильно мешали невзгоды общественной жизни. Мы были свидетелями гибели людей науки, число которых сведено сейчас к незначительной кучке, настолько же малой, насколько велики ее бедствия, на которую суровая судьба возложила большую обязанность посвятить себя в эти тяжелые времена усовершенствованию науки и научным исследованиям. Но большинство тех, которые в настоящее время имеют вид ученых, переодевают истину в ложь, не выходят из границ обмана и бахвальства, заставляя служить знания, которыми они обладают, корыстным и недобрым целям. А если встречается человек, достойный по своим изысканиям истины и любви к справедливости, который стремится отбросить суетность и ложь, оставить хвастовство и обман, - то он делается предметом насмешки и ненависти".

Поздний период жизни Омара Хайяма был чрезвычайно труден, сопряжен с лишениями и тоской, порожденной духовным одиночеством. К славе Хайяма как выдающегося математика и астронома прибавилась в эти нишапурские годы крамольная слава вольнодумца и, вероотступника. Философские взгляды Хайяма вызывали злобное раздражение ревнителей ислама.

Научно-философское наследие Омара Хайяма невелико. В отличие от своего учителя Авиценны, Хайям не дал целостной, разработанной им философской системы. Трактаты Хайяма затрагивают лишь отдельные, правда из числа важнейших, вопросы философии. Некоторые из сочинений были написаны, как и упомянутый выше первый философский трактат, в ответ на просьбу отдельных духовных или светских лиц. До нашего времени сохранилось пять философских сочинений Хайяма. Кроме "Трактата о бытии и долженствовании" еще "Ответ на три вопроса: необходимость противоречия в мире, детерминизм и вечность", "Свет разума о предмете всеобщей науки", "Трактат о существовании" и "Книга по требованию (Обо всем сущем)". Все они кратки, лаконичны, занимают иногда всего несколько страниц.

В современных исследованиях по истории науки философские положения Омара Хайяма отождествляются с учением Авиценны, которое определяется специалистами как средневековое восточное аристотелианство. Хайям воспроизводит ту же модель мироздания, как она обрисована в знаменитой философской энциклопедии Авиценны "Книга исцеления". Эта картина мира, принятая в свое время западно- европейской христианской схоластикой, нашла отражение в общих чертах в "Божественной комедии" итальянского поэта Данте Алигьери (1265-1321).

Элементы неоплатонизма в сочетании с положениями неопифагорийской мистики чисел, утверждение несомненной реальности внешнего мира и признание всеобщей причинной связи между явлениями природы, отрицание возможности существования мира идей вне мира вещей, проблема происхождения зла и проблема абсолютной предопределенности, учение о субстанциях (предметом научного познания Хайям при этом признает субстанцию сложную, иными словами - материальную основу) - все эти идеи Хайяма шли вразрез с мусульманской ортодоксией.

Ограниченный рамками своего времени, Хайям, как и его великий предшественник Авиценна, оставался на идеалистических позициях, но в решении отдельных проблем философии взгляды Хайяма содержали несомненные элементы материалистического мировоззрении. В этом, по утверждению специалистов, Омар Хайям сделал значительный шаг вперед по сравнению с Авиценной. Средневековые теологи уже с XIII века причисляли Хайяма к материалистической школе "натуралистов". В философских концепциях Хайяма есть также отдельные гениальные диалектические догадки.

Специалисты, занимавшиеся изучением мировоззрения Омара Хайяма, находят много общих положений в его научно-философских трактатах и в его четверостишиях. Однако исследователи единодушны: научно-передовое, независимое, бунтарское умонастроение поэта- мыслителя проявилось в его стихах ярче и определенней, чем в его философских сочинениях.

Так, например, вопросы о детерминизме и истоках царящего в мире зла, поставленные Омаром Хайямом в трактатах, вопросы, расшатывающие одну из главнейших догм ислама - монотеизм, в стихах Хайяма подчеркнуто заострены. Хайям-поэт вскрывает вопиющие логические противоречия в самом понятии "бог".

Бог - абсолютный разум и высшая справедливость? Почему же так неразумно устроен мир, так жесток с его постоянными бедами? Почему столь хрупко и непрочно самое совершенное из творений бога - человек, приговоренный со дня своего рождения к смерти? Гончар, разбивающий свои творения, - неискусный или безумный? - вот какое олицетворение находит Хайям богу:

Изваял эту чашу искусный резец
Не затем, чтоб разбил ее пьяный глупец.
Сколько светлых голов и прекрасных сердец
Между тем разбивает напрасно творец!
(перевод Г. Плисецкий)

Поэт не находит оправдания этой бессмысленной жестокости:

Вразуми, всемогущее небо, невежд:
Где уток, где основа всех наших надежд?
Сколько пламенных душ без остатка сгорело!
Где же дым? Где же смысл? Оправдание - где ж?
(перевод Г. Плисецкий)

Важнейшим принципом ислама является догмат о божественном предопределении. Если так, спрашивает поэт, то должен ли человек нести ответственность за свои поступки? Исходя из простой житейской логики, у бога нет права карать человека за прегрешения - кто как не бог и предопределил слабость и греховность человеческой натуры?

Глину мою замесил мой творец, что я поделать могу?
Пряжу он выпрял и ткань мою сшил, что я поделать могу?
Зло ли вершу я, творю ли добро - все, что ни делаю я,
Все за меня он давно предрешил, - что я поделать могу?
(перевод А. Старостин)

И кто, спрашивает Хайям, как не бог окружил человека со всех сторон ловушками соблазнов? Следовательно, бог и есть коварный искуситель и первопричина грехопадений. С него и должен быть спрос:

Мир - свирепый ловец - к западне и приманке прибег,
Дичь поймал в западню и ее "человеком" нарек.
В жизни зло и добро от него одного происходят.
Почему же зовется причиною зла человек.
(перевод В. Державин)

"Всеблагой и всемилостивый" - главные эпитеты бога в исламе. Но если одно из основных свойств бога - милосердие, - задает вопрос поэт, - то как же он сможет проявить свое милосердие, если в мире не будет грешников? Если ты всеблаг и всемилостив, творец, то и прости нас, погрешивших против тебя:

О боже! Милосердьем ты велик!
За что ж из рая изгнан бунтовщик?
Нет милости - прощать рабов покорных,
Прости меня, чей бунтом полон крик!
(перевод В. Державин)

Хайям высмеивает самую идею высшей справедливости творца. Где она, справедливость? Достаточно оглядеться кругом, чтобы понять: мир устроен как раз наоборот: дураки и подлецы ни за что получают в дар от неба роскошные дворцы, а достойный идет в кабалу из- за куска хлеба. Если это называется справедливостью, то "Мне плевать на твою справедливость, творец!" - так энергично кончает Омар Харям одно из своих рубаи.

Богоборческие идеи в четверостишиях Хайяма выражены чрезвычайно смело Строки стихов - прямой суд над творцом, на нем одном вся вина за вопиющее несовершенство мира:

Свода небесного вращатель - господь,
Жизни и смерти податель - господь.
Плох я... Но ведь мой обладатель господь!
Я, что ли, грешен? Мой создатель - господь!
(перевод С. Кашеваров)

Остро, гротескно высмеивает поэт бессмысленность мусульманской обрядности - если бог вездесущ и всеведущ, надо ли надоедать ему без конца молитвами? Реалии религиозного культа, впрочем, могут и сослужить свою полезную службу мусульманину: чалма и четки пригодятся, чтобы заложить их в кабаке за чащу вина, как сказано в одном из рубаи; в мечеть же мощно изредка заглянуть, признается поэт в другом стихотворении, хотя бы для того, чтобы стащить новый молитвенный коврик. И вот - рубаи, где соседствуют Коран и винная чаша; и как же рьяно, не отрываясь, читают мусульмане - нет, не стихи Корана! - стих, опоясывающий чашу:

Благоговейно чтят везде стихи корана,
Но как читают их? Не часто и не рьяно.
Тебя ж, сверкающий вдоль края кубка стих,
Читают вечером, и днем, и утром рано.
(перевод О. Румер)

Приведем еще два известных хайямовских рубаи, где протест против духовного закрепощения человека выражен особенно сильно. Все религии, не только ислам, утверждает поэт, рабство:

Дух рабства кроется в кумирне и в Каабе,
Трезвон колоколов - язык смиренья рабий,
И рабства черная печать равно лежит
На четках и кресте, на церкви и михрабе.
(перевод О. Румер)

И прямой бунт против творца, против существующего мироустройства:

Когда б я властен был над этим небом злым,
Я б сокрушил его и заменил другим,
Чтоб не было преград стремленьям благородным
И человек мог жить, тоскою не томим.
(перевод О. Румер)

К такого рода стихам - как, впрочем, ко многим рубаи Хайяма - как нельзя более подходит меткое определение, принадлежащее одному из наших современных писателей: "Афоризмы, убедительные, как выстрелы". Очевидно, именно такого рода четверостишия имел в виду историк Кифти, когда написал, что стихи Омара Хайяма "содержали в глубине змей для всего шариата в виде множества всеохватывающих вопросов". Продолжая свою характеристику Хайяма-позта, Кифти заключает: "Он порицал людей своего времени за их религию". Четверостишия Омар Хайям писал для себя и небольшого круга друзей и учеников, отнюдь не стремясь сделать их общим достоянием. Однако эти крылатые поэтические речения приобретали широкую гласность - именно так можно понять высказывания, которые мы находим у того же Кифти, что "современники очернили веру его и вывели наружу те тайны, которые он скрывал".

Нападая на творца, Омар Хайям обличал и духовенство - и здесь его обычная насмешливость уступала место неприкрытой злости. Ревнители мусульманского благочестия, с их показной святостью, говорит поэт, это ненасытные кровопийцы, рядом с которыми запойный пьяница - праведник:

Хоть я и пьяница, о муфтий городской,
Степенен все же я в сравнении с тобой;
Ты кровь людей сосешь, - я лоз. Кто кровожадней:
Я или ты? Скажи, не покриви душой!
(перевод О. Румер)

Столкновения с духовенством приняли столь опасный для Омара Хайяма характер, что он вынужден был, в уже немолодые годы, совершить долгий и трудный путь паломничества в Мекку. Источники так и пишут: "убоявшись за свою кровь", "по причине боязни, а не пол причине богобоязни".

По возвращении из хаджа Омар Хайям поселился в уединенном доме в деревушке под Нишапуром. По словам средневековых биографов, он не был женат и не имел детей. Хайям жил замкнуто, испытывая чувство постоянной опасности из-за непрекращающихся преследований и подозрений. К этому периоду жизни Хайяма относится сто стихотворение, написанное на арабском языке в форме кыта. Строки этих стихов позволяют нам представить душевное состояние поэта в старости:

Доволен пищей я, и грубой и простою,
Но и ее добыть могу я лишь с трудом.
Все преходяще, все случайно предо мною,
Давно нет встреч, давно уж пуст мой дом.
Решили небеса в своем круговращенье
Светила добрые все злыми заменить.
Но нет, душа моя, в словах имей терпенье,
Иль головы седой тебе не сохранить.
(перевод Б. Розенфельд)

Приведем еще один эпизод из жизни Омара Хайяма, запечатленный географом XIII века Закарийа Казвини; в рассказе проглядывают живые черты поэта и самый образ его жизни среди горожан. Один из факихов Нишапура - знатоков мусульманского права - публично поносил Омара Хайяма, однако по утрам приходил к нему, не упуская случая присоединиться к числу учеников. Хайям собрал у себя однажды утром трубачей и барабанщиков. Как только факих пришел по обыкновению на занятия, Омар Хайям подал знак трубить и бить в барабаны. К собравшимся на улице горожанам Хайям обратился со следующими словами: "Внимание, о жители Нишапура! Вот вам ваш ученый. Он ежедневно в это время приходит ко мне и постигает у меня науку, а среди вас говорит обо мне так, как вы знаете. Если я действительно таков, как он говорит, то зачем он заимствует у меня знания? Если же нет, то зачем поносит своего учителя?"

Время, отмеченное всесилием фанатичного духовенства, принуждало выдающегося мыслителя к молчанию. Поэт должен хранить в глубине сердца тайны своего знания, как море хранит в створках раковины жемчужину, - таково содержание одного из рубаи. И вот другое, с той же мыслью:

То не моя вина, что наложить печать
Я должен на свою заветную тетрадь:
Мне чернь ученая достаточно знакома,
Чтоб тайн своей души пред ней не разглашать.
(перевод О. Румер)

"Притворись дураком и не спорь с дураками,-советует себе поэт, - каждый, кто не дурак, вольнодумец и враг". "Он обуздал свои речи и перо", - пишут о старом Хайяме средневековые источники.

В стихах находила выражение напряженная внутренняя жизнь ума и души Омара Хайяма. Можно предположить, что в эти поздние годы одиночества были написаны многие его философские стихи, поднимающие извечные вопросы, стоящие перед людьми: что есть человек? Откуда мы пришли? Куда уйдем? Какой смысл скрыт в нашем кратком земном существовании?

Мир я сравнил бы с шахматной доской:
То день, то ночь... А пешки? - мы с тобой.
Подвигают, притиснут - и побили.
И в темный ящик сунут на покой.
(перевод И. Тхоржевский)

И непостижимая загадка этого движущегося мира: где его начало, где конец?

Творенья океан из мглы возник,
Но кто же до глубин его постиг
И жемчугу подобными словами
Изобразил непостижимый лик?
(перевод Ц. Бану)

В четверостишиях Омара Хайяма - неодолимый для человеческой души протест против смерти, Хайям-ученый и в старости не обольщался иллюзиями о грядущем воскресении из мертвых, внушаемых религией мусульманам. Стихи формулируют жестокий закон природы, неизбежно обрекающий все живое на превращение в прах:

И тот, кто молод, и тот, кто сед,
Из мира все уйдут друг другу вслед.
А царство мира все ничье, как прежде;
Кто был - ушел; придут - и вновь их нет.
(перевод А. Старостин)

Не будь этой вечной смены поколений, говорит поэт в другом стихотворении, наш черед земной жизни никогда бы не пришел. Обращаясь к предполагаемому собеседнику, Хайям утешает: примиримся с мыслью, что живая душа нам дана на подержание, и вернем ее в положенный срок, когда минует череда отведенных нам дней, каждого из которых так мучительно жаль:

Ты знаешь, почему в передрассветный час
Петух свой скорбный клич бросает столько раз?
Он в зеркале зари увидеть понуждает,
Что ночь - еще одна - прошла тайком от нас.
(перевод О. Румер)

Хайямовская скорбь о конечности человека, о неодолимости всесильного времени выражена в большом цикле рубаи, отмеченных особым взлетом поэтического гения:

Океан, состоящий из капель, велик.
Из пылинок слагается материк.
Твой приход и уход - не имеют значенья.
Просто муха в окно залетела на миг...
(перевод Г. Плисецкий)

Чем может утешиться человек, сей недолгий гость на земле? Омар Хайям находит это утешение в идее материального неисчезновения. Бесконечный круговорот материи - так видят глаза поэта-философа окружающий его мир. Глина, из которой вылеплены винные кувшины и чаши, кирпичи в стенах дворцов, песок под ногами, вся живая природа - цветы, травы - все это знало другое, может быть, человеческое инобытие. Осторожно, остерегает поэт, прикасайся к ним: вот это, возможно, было локонами и устами луноликой красавицы, это - головой султана, а это - сердцем везира:

Давно - до нас с тобой - и дни и ночи были
И звезды, как сейчас, на небесах кружили.
Не знаешь, как ступить на этот прах земной, -
Зрачками любящих его песчинки жили.
(перевод В. Тардов)

Значит, и нам дано вернуться в земной мир, уже в иных, бессловесных формах: "из праха твоего налепят кирпичей и в стены ,дома их уложит твой сосед". И так велико страстное желание поэта ощутить бессмертие пусть самой малой крупицей земной жизни - восстать из праха хотя бы стеблем зеленой травы! И вот завещание Омара Хайяма:

Когда голову я под забором сложу,
В лапы смерти, как птица в ощип, угожу -
Завещаю: кувшин из меня изготовьте,
Приобщите меня к своему кутежу!
(перевод Г. Плисецкий)

Озорное воображение Хайяма видит в этом для себя последнюю надежду на воскрешение: а вдруг волшебный дух вина и вдохнет в него жизнь?

Жизнь мгновенная, ветром гонима, прошла,
Мимо, мимо, как облако дыма, прошла.
Пусть я горя хлебнул, не хлебнув наслажденья, -
Жалко жизни, которая мимо прошла.
(перевод Г. Плисецкий)

Год смерти Омара Хайяма неизвестен. Самой вероятной датой его кончины принято считать 1123 год. Из глубины XII века дошел до нас рассказ о последних часах Хайяма. Абу-л-Хасан Бейхаки слышал его от одного из родственников поэта. Омар Хайям в этот день внимательно читал "Книгу исцеления" Авиценны. Дойдя до раздела "Единое и множественное", он вложил золотую зубочистку между двумя листами и попросил позвать необходимых людей, чтобы сделать завещание. Весь этот день он не ел и не пил. Вечером, окончив последнюю молитву, поклонился до земли и сказал: "О боже, ты знаешь, что я познал тебя по мере моей возможности. Прости меня, мое знание тебя - это мой путь к тебе". И умер.

Приведем в заключение еще один рассказ - о посещении могилы Омара Хайяма его искренним почитателем Низами Арузи Самарканди. "В году 1113 в Балхе, на улице Работорговцев, - пишет Низами Арузи, - в доме Абу Саида Джарре остановились ходжа имам Хайям и ходжа имам Музаффар Исфизари, а я присоединился к услужению им. Во время пиршества я услышал, как Доказательство Истины Омар сказал: "Могила моя будет расположена в таком месте, где каждую весну ветерок будет осыпать меня цветами". Меня эти слова удивили, но я знал, что такой человек не станет говорить пустых слов. Когда в году 1135 я приехал в Нишапур, прошло уже четыре года с тех пор, как тот великий закрыл лицо свое покрывалом земли и низкий мир осиротел без него. И для меня он был наставником. В пятницу я пошел поклониться его праху и взял с собой одного человека, чтобы он указал мне его могилу. Он привел меня на кладбище Хайре. Я повернул налево и у подножия стены, отгораживающей сад, увидел его могилу. Грушевые и абрикосовые деревья свесились из этого сада и, распростерши над могилой цветущие ветви, всю могилу его скрыли под цветами. И мне пришли на память те слова, что я слышал от него в Балхе, и я разрыдался, ибо на всей поверхности земли и в странах Обитаемой четверти я не увидел бы для него более подходящего места. Бог, святой и всевышний, да уготовит ему место в райских кущах милостью своей и щедростью!"

Над могилой Омара Хайяма в Нишапуре ныне возвышается величественный надгробный памятник - одно из лучших мемориальных сооружений в современном Иране. Ажурные конструкции надгробия напоминают чем-то стартовую установку, выводящую космический корабль на орбиты Вселенной.



* * *



Со стихами Омара Хайяма связаны два редких историко-литературных феномена.

Один - это загадка объема и состава истинного поэтического наследия Хайяма. До наших дней не дошло не только автографов и прижизненных манускриптов четверостиший Омара Хайяма, но даже и списков, более или менее близких по времени к жизни поэта.

Поздних рукописей стихов Хайяма много, и они предстают перед исследователями в поразительном разнообразии, как по объему - количеству четверостиший, так и по самому составу, повторяющемуся от списка к списку лишь в малой части, Рукописи хайямовских сборников, как правило, небольшие - двести-триста стихотворений, однако, собранные воедино, они дают внушительную цифру - около полутора тысяч рубаи.

Текстологический анализ этих стихотворений показывает, что в них можно обнаружить немало "пучков" - сближенных по поэтической идее рубаи-вариантов. Это явление исследователи классической персидско-таджикской литературы объясняют следующим образом. Омар Хайям в условиях религиозных преследований был лишен возможности собирать и распространять свои стихи, он набрасывал их на отдельных листках бумаги, на полях рукописей. Ученики и единомышленники, слышавшие их от поэта, записывали стихи сразу или спустя некоторое время, в большем или меньшем приближении к авторскому тексту. Так рождался "пучок" рубаи-аналогов. В дальнейших переписываниях и устных передачах количество вариантов разрасталось.

Литературоведы-текстологи вскрыли и еще одно любопытное явление - существование "странствующих" четверостиший. На это обратил внимание известный русский ученый В. А. Жуковский, один из самых первых исследователей истории персидско-таджикской литературы в отечественном востоковедении. В рукописных сборниках четверостиший Омара Хайяма и в изданных текстах Жуковский обнаружил множество стихотворений, засвидетельствованных в диванах других персидско-таджикских поэтов, он дал им название "странствующих". Изыскания Жуковского были продолжены другими исследователями, и результатом этой кропотливой работы был вывод - в лучшем для XIX века издании поэтического наследия Омара Хайяма (Париж, 1867, издатель Дж. Никола) почти четвертая часть стихов, 108 рубаи из 464-х, принадлежит к категории "странствующих".

Право на авторство этих рубаи разделили с Омаром Хайямом такие классики персидско-таджикской литературы, как Хафиз, Аттар (1142-1230), Джалал ад-дин Руми (1207-1273) , Абдаллах Ансари (1006-1088) и другие, причем не только поэты более поздних поколений, но и некоторые предшественники Омара Хайяма. Так, например, два следующих рубаи встречаются среди четверостиший, приписываемых Авиценне.

С ослами будь ослом, не обнажай свой лик!
Ослейшего спроси - он скажет: "Я велик!"
А коли у кого ослиных нет ушей,
Тот для ословства - явный еретик.
(перевод И. Сельвинский)

Я познание сделал своим ремеслом,
Я знаком с высшей правдой и с низменным злом.
Все тугие узлы я распутал на свете,
Кроме смерти, завязанной мертвым узлом.
(перевод Г. Плисецкий)

Не единичны случаи широкого "странствования", когда одно и то же рубаи встречается в рукописных диванах (а иногда и в публикациях) трех-четырех поэтов одновременно. Примером может послужить такое четверостишие:

Пью с умом: никогда не буяню спьяна.
Жадно пью: я не жаден, но жажда сильна.
Ты, святоша и трезвенник, занят собою -
Я себя забываю, напившись вина!
(перевод Г. Плисецкий)

Оно приписывается Омару Хайяму, Анвари и Камал ад-дину Исмаилу (1172-1237). А хайямовское рубаи:

Если все государства, вблизи и вдали,
Покоренные, будут валяться в пыли -
Ты не станешь, великий владыка, бессмертным.
Твой удел невелик: три аршина земли.
(перевод Г. Плисецкий)

встречается среди стихов Афзала Кашани (1195-1265), мастера ярких и остроумных четверостиший, и прекрасной поэтессы Мехсети Гянджеви, современницы Хайяма, с которым она, по преданию, встречалась.

Ограничимся еще двумя примерами. Следующее рубаи входит в состав поэтического наследия как Омара Хайяма, так и величайшего лирика Хафиза:

Не молящимся грешником надобно быть -
Веселящимся грешником надобно быть.
Так как жизнь драгоценная кончится скоро -
Шутником и насмешником надобно быть.
(перевод Г. Плисецкий)

Современник Омара Хайяма поэт Санаи (середина XI в - 1131 г.), оставивший огромное литературное наследие, разделяет с Хайямом право на авторство такого рубаи:

Муж ученый, который мудрее муллы,
Но бахвал и обманщик, - достоин хулы.
Муж, чье слово прочнее гранитной скалы, -
Выше мудрого, выше любой похвалы!
(перевод Г. Плисецкий)

Работа по выявлению подлинного литературного наследия Омара Хайяма, начатая В. А. Жуковским публикацией в 1897 году статьи "Омар Хайям и "странствующие" четверостишия", продолжается и поныне. Для авторской атрибуции этих кочующих из дивана в диван рубаи было предложено немало различных научных приемов. Основываясь на старых и надежных рукописных источниках, ученые признают ныне бесспорное авторство Омара Хайяма для нескольких десятков рубаи. В результате тщательных изысканий, проводившихся на протяжении десятилетий крупными филологами восточных и западных стран, методами текстологического, историко-литературного, стилистического, стиховедческого анализа, удалось определить группу четверостиший, примерно в четыреста стихотворений, которые с достаточной степенью уверенности можно считать принадлежащими перу Омара Хайяма. Что же касается тысячи других рубаи, "странствующих" под именем Хайяма, ни одно из них нельзя ни категорически приписать авторству Омара Хайяма, ни вычеркнуть решительно из его поэтического наследия.

Хайямовские четверостишия весьма различны по идейно-тематическому содержанию и далеко не равноценны по художественным достоинствам. Проведем небольшое сравнение. Вот три классических хайямовских рубаи. Точными штрихами набросана модель мироздания - за этими четырьмя строками мы почти воочию видим облик ученого, философа, астронома:

Все обсудив без страха, мы истину найдем, -
Небесный свод представим волшебным фонарем:
Источник света - солнце, наш мир - сквозной экран,
А мы - смешные тени и пляшем пред огнем.
(перевод Л. Некора)

Сжато до предела формулирует поэт самую суть проблемы: Человек - Вселенная, Человек - Время:

Круг небес, неизменный во все времена,
Опрокинут над нами, как чаша вина.
Это чаша, которая ходит по кругу.
Не стони - и тебя не минует она.
(перевод Г. Плисецкий)

Был ли в самом начале у мира исток?
Вот загадка, которую задал нам бог.
Мудрецы толковали о ней, как хотели, -
Ни один разгадать ее толком не смог.
(перевод Г. Плисецкий)

И рядом иной раз незамысловатые сентенции, и по мысли и по легкой изящной манере выражения вполне традиционные для раннеклассической персидско-таджикской поэзии:

Не тверди мне, больному с похмелья: "Не пей!"
Все равно я лекарство приму, хоть убей!
Нету лучшего средства от горестей мира -
Виноградною кровью лечусь от скорбей!.
(перевод Г. Плисецкий)

В обширном цикле хайямовских рубаи особенно поражает исследователя противоречие, нередко взаимоисключение содержащихся в них идей. Мы видим в этих стихах страстное стремление постичь тайны рока и агностицизм, проповедь активного добра и отгораживание от мира, беспечную теорию "одного дня" и обывательскую мудрость самосохранения, сетование на несправедливость неба в распределении земных благ и высмеивание сытого благополучия. Мы находим в четверостишиях полярно противоположные точки зрения: ироничное спокойствие все постигшего мудреца и отчаянно-дерзкий протест бунтаря. Поэт пленен жизнью, жизнь - неиссякаемый источник наслаждений:

Сад цветущий, подруга и чаша с вином -
Вот мой рай. Не хочу очутиться в ином.
Да никто и не видел небесного рая!
Так что будем пока утешаться в земном.
(перевод Г. Плисецкий)

И вот - отвращение от жизни, в смерти поэт видит желанный исход от мучений земного бытия. А еще лучше - не знать этого света совсем :

Добровольно сюда не явился бы я.
И отсюда уйти не стремился бы я.
Я бы в жизни, будь воля моя, не стремился
Никуда. Никогда. Не родился бы я.
(перевод Г. Плисецкий)

Эту пестроту ценностных ориентаций, "смесь высоких доблестей и низменных страстей" некоторые литературоведы относили не без оснований за счет вплетения в поэтическое наследие Хайяма стихотворений других поэтов, каждый из которых выражал свой взгляд на мир.

Однако это верно лишь отчасти. В обширном хайямовском цикле - и в этом еще одна загадка, заданная Омаром Хайямом, - четверостишия слиты столь органично, что "бродячие" рубаи не ощущаются чужеродными равным образом ни в диванах многих поэтов, ни среди стихотворений великого Хайяма. Смены и перепады настроений, широкий разброс оценочных суждений о жизни, - в общем свойственные живому человеку на разных этапах его земного пути, - мы наблюдаем у многих персидско-таджикских авторов XI-XIV веков, каждый из которых нес в себе большую или меньшую частицу хайямовского гения.

Хайям, философ и лирик, несомненно опирался в своем поэтическом творчестве на свой опыт жизни в большом городе, на умонастроения окружавших его образованных горожан. В хайямовских мотивах, в самой их противоречивости следует видеть тот набор всечеловеческих истин, которые мы находим в пословичном фонде любого из народов. Облеченные в меткие речевые формулы - афоризмы, сжатые сентенции, меткие присловья, - они извечно питали дух человека в его неудовлетворенности жизнью. Философские рассуждения и житейская дидактика, заложенная в хайямовских четверостишиях, должны нами пониматься расширительно: в них художественно выражены мысли и чувства, имевшие хождение в широких слоях населения средневекового города.

Эта часть ранней персидско-таджикской поэзии - хайямовские четверостишия, включая все "странствующие" и "бродячие" и - шире - хайямовские мотивы вообще, - представляет особую ценность. Мы можем рассматривать их как своего рода "обобществленную" житейскую мудрость и "обобществленную" лирику, которая прежде всего и была пищей для ума и сердца в средневековом обществе. Кочевание их из дивана в диван и многовариантность - лучшие свидетельства широкой распространенности их, сопряженной со множественностью переписок и устных передач.

Непосредственное отражение в хайямовских четверостишиях городского свободомыслия можно увидеть еще и в том, что лирический герой Хайяма - гуляка-вольнодумец, так называемый ринд, - был в эту эпоху одним из самых популярных персонажей персидско-таджикской литературы. Строки хайямовских стихов обрисовывают колоритную фигуру ринда:

Вот беспутный гуляка, хмельной ветрогон:
Деньги, истину, жизнь - все поставит на кон!
Шариат и Коран - для него не закон.
Кто на свете, скажите, отважней, чем он?
(перевод Г. Плисецкий)

Некоторые четверостишия написаны от имени ринда:

Говорят, что я пьянствовать вечно готов, - я таков!
Что я ринд и что идолов чту, как богов, - я таков!
Каждый пусть полагает по-своему, спорить не буду.
Знаю лучше их сам про себя, я каков, - я таков!
(перевод В. Державин)

Тексты хайямовских четверостиший, и, может быть, прежде всего "странствующих", - важный источник для изучения идеологической жизни средневекового города Ирана и Средней Азии.

Заметим, что "странствование" заложено в самой природе краткого афористического жанра рубаи: стихотворения-эпиграммы, стихотворения-реплики. Способность утрачивать авторство, свойственная крылатым выражениям и литературным пословицам, перешла в определенной мере и к четверостишиям, в особенности к тем из них, которые вобрала в себя стихия устной выразительной речи. Для ранней персидско-таджикской поэтической классики отмечено также следующее своеобразное явление: поэт иногда подписывал собственные произведения - из особого пиетета - именем своего литературного кумира. Очень вероятно, что поэты XII-XIV веков, - когда четверостишия получили чрезвычайно широкое распространение, создавались и бытовали практически на всех социальных уровнях, - сами ставили под своими стихотворениями имя Омара Хайяма.

В фонде хайямовских четверостиший мы находим следы и другого, прямо противоположного литературного явления.

В подвижной общности этих "странствующих" стихотворений можно обнаружить небольшую группу антихайямовских четверостиший. Их злые, уничижительные строки развенчивают образ ученого, подчеркивают бесплодность и пустоту его знаний. Написанные некогда ярыми противниками Хайяма, ловко подмешавшими эти эпиграммы к потоку его популярных четверостиший, они и поныне соседствуют со стихами Омара Хайяма.

Приведем здесь некоторые из них:

Если бог не услышит меня в вышине -
Я молитвы свои обращу к сатане.
Если богу желанья мои неугодны -
Значит, дьявол внушает желания мне!
(перевод Г. Плисецкий)

Мастер, шьющий палатки из шелка ума,
И тебя не минует внезапная тьма.
О Хайям! Оборвется непрочная нитка.
Жизнь твоя на толкучке пойдет задарма.
(перевод Г. Плисецкий)

О Палаточник! Бренное тело твое -
Для бесплотного духа земное жилье.
Смерть снесет полотняную эту палатку,
Когда дух твой бессмертный покинет ее.
(перевод Г. Плисецкий)

По мнению А. Н. Болдырева, обратившего наше внимание на это явление, некоторые из подобных антихайямовских четверостиший принадлежат, возможно, к эпохе Омара Хайяма, написаны вскоре после его смерти. Они были расчетливо внедрены - помечены его именем - в состав поэтического наследия Хайяма, являя собой акт непримиримой идеологической борьбы.

Хайямовские четверостишия запечатлели страницы острых общественных столкновений, имевших место на Востоке в средние века. Они свидетельствуют, сколь действенна была роль литературы в этой борьбе.

Факт, что множество философских, вольнодумных рубаи циклизовалось в виде хайямовских, можно понять только однозначно: Омар Хайям был вдохновителем и идейным вождем оппозиционной городской поэзии, так ярко зафиксировавшей существовавшие связи человека с его временем,

И все же есть четверостишия, которые, по эмоциональному выражению одного из известных исследователей персидско-таджикской классики, не мог написать никто другой, кроме Омара Хайяма! Конфликт человека с творцом, утверждение круговорота, вечного движения физического субстрата природы, отрицание посмертного существования человека - в этом Омар Хайям, столь близко подошедший к материалистическому осмыслению мироустройства, остался, как поэт, единственным в истории классической персидско-таджикской литературы.



* * *



Всемирная известность пришла к Омару Хайяму в XIX веке.

Взрыв всеобщего интереса к его стихам, возникший в Англии в начале шестидесятых годов и распространившийся затем по всему свету, представляет еще один замечательный феномен в истории мировой литературы.

В 1859 году скромный английский литератор Эдвард Фитцджеральд (1809-1883) издал на собственные средства тонкую брошюру, в двадцать четыре страницы, под названием "Рубайат Омара Хайяма". Автор уже трех сборников литературно-философских эссе, стихотворных переводов с древнегреческого и испанского, Фитцджеральд проявлял заметный интерес к классической персидско-таджикской литературе, читал в подлиннике Хафиза, Низами, Аттара, Джалал ад-Дина Руми, Джами; в 1856 году он издал в английском переводе поэму Джами "Саламан и Абсаль". С 1857 года Фитцджеральд сосредоточил свое внимание на Омаре Хайяме, когда в руки к нему попали копии двух рукописных сборников его четверостиший.

Книжка "Рубайат Омара Хайяма", включившая несколько десятков четверостиший, переведенных английскими стихами (без указания имени переводчика), почти два года пролежала в лавке известного лондонского издателя и книготорговца Бернарда Кворича, не заинтересовав ни одного покупателя. Фитцджеральд уже смирился с неудачей; как вдруг весь тираж (он насчитывал всего 259 экземпляров) мгновенно-разошелся, а самый интерес к стихам Омара Хайяма стал расти со скоростью степного пожара. Он вышел за пределы Англии, захватил все страны Европы, Америку и вернулся в страны Востока.

До конца жизни Фитцджеральд успел опубликовать еще три переработанных издания (в 1868, 1872 и 1879 годах); пятое издание, вышедшее в свет в 1889 году, через шесть лет после смерти Фитцджеральда, - с учетом поправок переводчика, оставленных на страницах предыдущих публикаций, - стало окончательной редакцией работы Фитцджеральда над четверостишиями Омара Хайяма.

В настоящее время книжка "Рубайат Омара Хайяма", выдержавшая бессчетное число переизданий (к 1926 году их было уже 139), является, по мнению специалистов, самым популярным поэтическим произведением, когда-либо написанным на английском языке. Она стала классикой английской и мировой литературы.

Приведем только два высказывания из целого потока восторженных отзывов, которыми современники встретили переводческий опыт Фитцджеральда. Так, Джон Раскин, принадлежавший к числу наиболее авторитетных теоретиков искусства, написал автору перевода такие строки: "Никогда до сего дня не читал я ничего столь, на мой взгляд, великолепного, как эта поэма, и только так я могу сказать об этом..." По поводу одного из самых известных четверостиший Омара Хайяма, в интерпретации Фитцджеральда:

О ты, чьей волей в глину помещен Разумный дух, что после совращен В раю был змием, - наши все грехи Ты нам прости и нами будь прощен. (перевод В. Зайцев) (перевод В. Зайцев)

Марк Твен говорил, что эти строки "содержат в себе самую значительную и великую мысль, когда-либо выраженную на таком малом пространстве, в столь немногих словах".

Необыкновенный успех стихов восточного автора XI века у англоязычного читателя кроется в значительной степени в самом подходе 3. Фитцджеральда к проблеме поисков путей художественной адекватности при переводе иноязычной поэзии.

"Рубайат Омара Хайяма" включает сто одно четверостишие. Продуманно расположив стихотворения, Фитцджеральд придал им стройную композицию, превратив собрание рубаи в законченную поэму. Оценивая ее в сопоставлении с подлинным текстом персидско-таджикских четверостиший, литературоведы признают, что английские стихи "Рубайат" можно назвать переводом только условно, за неимением лучшего слова, Фитцджеральд не стремился к дословности: в его переводной поэме много вольных обработок хайямовских мотивов и контаминаций, смещены некоторые смысловые акценты, усилена эмоциональная тональность. В тонкой и изящной интерпретации переводчик представил современному читателю, согласуясь с особенностями его восприятия, образы и идеи персидско-таджикских средневековых стихов. Однако Фитцджеральд сумел главное - передать самую душу поэзии Омара Хайяма, высветив изнутри значительность ее философского содержания, нравственное величие и бесконечное художественное обаяние.

Ныне хайямовские четверостишия бесценными жемчужинами истинной поэзии вошли в сокровищницу мировой литературы. В течение десятилетий накоплен огромный и разнообразный опыт перевода Хайяма на многие языки Запада и Востока. Хайямовские четверостишия звучат в наши дни на всех континентах. Секрет этого мощного духовного резонанса, этой преданной читательской любви и читательского доверия заложен в самой сути поэзии Омара Хайяма - в ее высокой человечности, в ее общечеловечности.


Стихи рубаи Омара Хайяма - omarhajam.ru